✨Автор текста: lina_mas

✨Владимир Леденев

✨Павел Шуйский

✨Элеонора Шуйская

Глава 3 — SOS: ищу нормальных друзей!

Рон сидел за барной стойкой, сжимая в пальцах стакан с огневиски. Лёд давно растаял, но он не заказывал новый. Он просто смотрел на янтарную жидкость, в которой отражался тусклый свет, курил и поглядывал на дверь.

Кеннет периодически ходил с одного конца бара в другой, обслуживая посетителей или протирая стаканы либо стойку, которую то и дело заливали липким алкоголем уже не особо трезвые клиенты. Но Кеннет ни разу не жаловался. Даже после того, как Рон пятнадцать минут назад бормотал что‑то несвязное про дружбу и вину. Хотя самого Рона уже от этого тошнило. Либо старик Кеннет был отличным барменом, либо у него просто не было выбора: и, не будь он сквибом, давно бы выставил за дверь и неаккуратных пьянчуг, и самого Рональда Уизли.

Гарри опаздывал. Всего десять минут, но казалось, что прошли годы. Каждая секунда тянулась вечность, и Рон нервничал.

Он провёл рукой по лицу, чувствуя щетину. Анджелина с утра смотрела на него с тревогой, но он не нашёл слов, чтобы её успокоить. Да и нужно ли? Он сам не знал, хочет ли быть успокоенным. Ведь… Он заслужил. Всё заслужил. Он сам довёл себя…

Дверь бара хлопнула. Снова не Гарри.

…Он сам довёл себя до того, что теперь с тревогой задаётся вопросом: «А придёт ли вообще мой лучший друг?»

Молодая ведьма прошла к барной стойке и уселась в самом тёмном углу. Рон наблюдал — не из любопытства, а просто чтобы скоротать время и не довести себя до нервного срыва, пока его лучший друг соизволит почтить его своим присутствием. Кеннет сразу же принял заказ. Девушка потянулась во внутренний карман мантии и случайно кинула взгляд в сторону Рональда. Он заметил её заплаканные глаза: небольшие капельки слёз блеснули в темноте бара, отражая огонь свечей. Ведьма достала несколько канатов, бросила на стойку и отвернулась.

В голове Рона снова всплыл тот вечер. Как Гермиона открыла дверь спальни и замерла на пороге. Как блеснули слёзы в её глазах. Как она посмотрела на него… Как будто увидела чужого человека. Так же, как и эта молодая ведьма.

Дурак. Трус. И предатель.

Он зажёг сигарету, хотя бросал уже дважды. Дым щипал глаза, но он не тушил.

А теперь она с Малфоем. С тем, кто когда‑то называл её грязнокровкой. И она счастлива… Абсурд. Он вспомнил их случайную встречу в Министерстве на прошлой неделе. Гермиона шла под руку с Малфоем, что‑то говорила ему, улыбалась — той улыбкой, которой когда‑то улыбалась Рону. А он стоял в коридоре, сжимая папку с бумагами, и чувствовал, как земля уходит из‑под ног. Но он всё испортил сам. Не Малфой, не она. Только он.

Дверь бара открылась. Рон поднял голову. Гарри.

«Пришёл. Спасибо, Мерлин!» — мелькнуло в голове.

Он быстро затушил сигарету: если бы этого не сделал, точно бы подавился дымом от облегчения — он пришёл! Гарри сел на соседний стул. Рон смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сжимается.

«Скажи что‑нибудь. Извинись. Начни», — твердил себе Рон, но буквы всё никак не складывались в слова. Гермиона когда‑то сравнила его эмоциональный диапазон с чайной ложкой… Что ж, сейчас он готов был с ней поспорить. Потому что столько, сколько чувствовал, сколько хотел сказать и о чём переживал сейчас Рон, можно было сравнить хотя бы с маминой чугунной сковородкой, в которой она пекла пастуший пирог на всю их огромную семью…

Гарри заговорил первым. Правда, с Кеннетом. Бармен что‑то ответил, но Рон не вслушивался. Он смотрел на Гарри.

— Ну конечно. Рон уже успел и тебе пожаловаться, что я слишком суров и не желаю понять его сторону истории? — услышал он голос Гарри.

Рон поймал на себе взгляд друга — не злой, не презрительный, а такой усталый, что от этого стало ещё больнее. Почему‑то сразу вспомнилась их ссора во время охоты на крестражи. От этого стало не по себе, словно именно сейчас друг скажет: «Тогда уходи!» — и Рону придётся уйти, ведь он снова виноват. Только вот медальона Слизерина не было на его шее, когда он решил изменить Гермионе… А теперь ждать, что Гарри Поттер, самый преданный человек из всех, кого знал Рон, вдруг поймёт его, — глупо.

Он почувствовал, как Гарри вздохнул. Напряжение в его голосе стало спадать.

— Ладно. Пожалуй, я вспылил.

Облегчение разлилось по каждой клеточке тела Рона. Кажется, он позабыл, что Гарри ещё и самый всепрощающий человек, которого он знает…

Гарри не нужно было изливать душу, чтобы он понял. Да и если бы Рон попытался, вряд ли вышло бы что‑то стоящее. Мысли роились, как взбесившиеся мётлы, каждое слово, сказанное Гарри, падало в пустоту внутри Рона. Он не мог возразить. Да и не хотел. Всё было верно. Никто не заставлял его ложиться в постель с Анджелиной. Никто не заставлял предавать. Он сам разрушил всё, что строил годами.

Они выпили. Молча. Рон почувствовал, как огневиски обжигает горло, но внутри ничего не изменилось. Холод не уходил.

«Исправить бы всё. Вернуться назад. Сделать по‑другому», — подумал Рон.

— Исправить бы всё, — сказал он вслух, почти шёпотом.

— Исправить нельзя, — ответил Гарри. — Остаётся строить что‑то новое, признав ошибки. Начиная с сегодняшнего дня.

Рон поднял глаза. Гарри не улыбался, но в его взгляде не было осуждения. Только усталость и что‑то ещё — надежда, кажется. Он не бросил своего глупого лучшего друга. Несмотря на всё.

Они замолчали, и тишина вокруг стала другой — не тяжёлой, а лёгкой, как после грозы, когда воздух очищается и дышать становится проще.

«С этого дня. Я попробую. Хотя бы попробую», — пообещал себе Рон.

***

Пэнси не спала почти всю ночь.

Она лежала, смотрела в потолок, а время текло мимо — липкое, вязкое, будто патока. Оно уходило, не оставляя следа, как и чувства внутри. Там была пустота — не лёгкая и не светлая, а тяжёлая, въевшаяся, словно старая кровь на забытой ткани, которую уже не отстирать.

За окном светало. Солнце пробивалось сквозь тяжёлые портьеры, но в комнате всё равно было холодно. На прикроватном столике лежало письмо. Она получила его ещё вчера вечером, но не стала открывать. Была слишком зла, была слишком уставшей, даже напуганной… Будто после встречи с дементором — всё потеряло опору. А читать письмо матери в таком состоянии значило заказать себе прямой рейс в Св. Мунго.

Но сейчас она всё же разорвала конверт. Тонкий пергамент, знакомый почерк — аккуратный, с вычурными завитушками, которые так любили француженки.

«Ma chérie, — начиналось письмо. — В Париже тоже похолодало. Но стало меньше туристов, и это радует. Вчера заходила к соседке — той самой, с которой мы пили чай. Она передаёт привет. Спрашивала, не хочешь ли ты вернуться хотя бы на пару недель. Говорит, без тебя улица стала слишком тихой. Я не стала ей рассказывать, зачем ты уехала. Не её дело».

Пэнси усмехнулась уголком губ. Тёплая, почти уютная жизнь — небольшая квартира в Париже, запах круассанов по утрам, споры с соседкой о том, пьют ли англичане чай с молоком. Как далеко это всё было. И как близко — потому что письмо лежало в руках, и мамин голос звучал в голове.

«Снега почти нет, только лужи. Я купила новый плед, теперь не замёрзну. А тебе заказала мантию потеплее, у мадам Бланшар завезли новые ткани. Будет готова на следующей неделе. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Не задерживайся там слишком долго. Я скучаю. Мама».

Ни слова о Драко. Ни слова о Грейнджер. Ни слова о том, что Пэнси уехала не просто так, а потому, что увидела в газете ту самую статью. Мать делала вид, что ничего не случилось. Или ждала, когда дочь заговорит первая.

Пэнси сложила письмо, убрала в ящик тумбы. Потом достала, перечитала. Снова убрала.

В Париже холодно, — подумала она. — Но там хотя бы нет этих воспоминаний. Нет Поттера. Нет Драко. Нет Грейнджер. Только мама и новая мантия.

Она вспомнила вчерашний вечер. Бар. Бильярд. Блейза. А потом — Поттера.

Как он встал напротив. Как смотрел на неё своими дурацкими глазами. Как пытался говорить о каких-то пустяках, вспоминал идиотский розыгрыш Блейза, который тот устроил для него в это Рождество. Словно она не врывалась к ним и не портила праздник. Либо Поттер был очень тактичным человеком, либо её появление не задержалось в памяти их уютной компании. Поттер всё говорил и говорил, а в голове Пэнси звучала его речь на суде. Она кивала, сжимала стакан и мечтала провалиться сквозь землю.

А потом случилось нечто, что она запомнит надолго и за что будет вечно благодарна. Молодой официант, неловко повернувшись с подносом, зацепил край столика. Бокал с тёмным виски опрокинулся прямо на Поттера. Официант замахал руками, засыпая извинениями, Поттер вскочил, отряхиваясь, пытаясь успокоить парня. А Пэнси не стала ждать. Не извинилась. Не попрощалась. Просто встала, накинула пальто и вышла. Не оглядываясь.

Хлопнула дверь бара, и холодный воздух ударил в лицо. Она шла по улице, не разбирая дороги, чувствуя, как дрожат руки. Не от холода. От облегчения. Сбежала. Опять сбежала. Как из Англии три года назад.

Но ноги несли её вперёд. Прочь. Туда, где можно было снова запереться в пустом особняке и притвориться, что ничего не случилось.

И всю ночь она прокручивала в голове одни и те же вопросы, которые ни за что бы не задала Поттеру: почему ты не промолчал? Зачем ты сделал это? Было бы проще. Я сидела бы в Азкабане и не мучилась бы этой благодарностью, которая душит меня каждый раз, когда я тебя вижу.

Она зажмурилась, сжала кулаки, встала с постели и вышла в гостиную.

Треск камина разорвал тишину.

Пэнси вздрогнула. Знала, кто это. Знала, зачем. Блейз. Опять. Он переступил решётку камина — свежий, выспавшийся, в идеально сидящем костюме и с лёгкой улыбкой на губах. Его вид бесил. Он выглядел так, будто у него всё под контролем. Будто и её жизнь была под контролем.

Блейз спросил о вчерашнем, и она почувствовала, как внутри снова поднимается злость.

Что он хотел услышать? Что она была жалкой? Что не сказала Поттеру ни слова, просто сидела и кивала, как дура? Что хотела сбежать, но не могла, потому что ноги приросли к полу? Что ненавидела каждую секунду, но не могла встать и уйти, потому что это было бы слишком похоже на бегство?

А Пэнси устала бегать. Она вернулась. Но сама не понимала зачем.

Она почувствовала, как слова вырываются сами — злые, колкие, обжигающие. Но Блейз не отступал. Он говорил тихо, спокойно и мягко, но его голос резал, как нож.

«Странное счастье. С Грейнджер.»

И почему вместо Драко сейчас здесь торчит Блейз? — пронеслось в голове. — Почему не он стоит напротив и не говорит всё это? Не оправдывается, не объясняет, не просит прощения? Почему он оставил её одну, а прислал своего лучшего друга, который вдруг возомнил себя целителем разума и спасателем?

Драко должен был прийти. Драко должен был сказать: «Прости, я не хотел, чтобы ты страдала. Я не умел быть честным. Я был трусом». Вместо этого — Блейз с его спокойными глазами и терпеливым голосом. Блейз, который лезет в чужую душу, потому что считает, что имеет право. Потому что он «друг». Потому что он «заботится».

А где Драко? Где тот, из-за кого всё это началось? Сидит в своём поместье с Грейнджер, пьёт вино, целует её в макушку и, может быть, иногда думает: «А что там Пэнси? Наверное, уже успокоилась. Блейз разберётся».

Нет, Блейз не разберётся. И никто не разберётся. Потому что она не игрушка, которую можно передать из рук в руки. И не больной пациент, которому нужен целитель. Ей нужен был Драко. Один разговор. Одно честное слово. Но его не будет. Никогда.

Пэнси сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Боль помогала не разреветься. Она хотела, чтобы Блейз ушёл. Чтобы все ушли и оставили её в покое. Она сказала это.

Блейз молчал. Она чувствовала, как он смотрит на неё. Потом он двинулся к камину, и снова прозвучал треск. Она не оборачивалась.

Пэнси осталась одна.

Она стояла посреди гостиной, сжимая кулаки, и смотрела в окно. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. В этот момент за окном мелькнула тень. Сова — худая, явно не домашняя — плюхнулась на подоконник, громко стуча клювом по стеклу. Пэнси нехотя открыла створку. Сова влетела, бросила на пол свёрнутую газету и тут же вылетела обратно, даже не дожидаясь вознаграждения.

«Ежедневный пророк». Свежий номер. Пэнси развернула его дрожащими руками. На первой странице — снова они. Драко и Грейнджер. Фотография двигалась: он что-то шептал ей на ухо, она смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на неё с такой нежностью, что у Пэнси заныло под ложечкой.

Почему я продолжаю это читать? — подумала она. — Зачем мучаю себя?

Она хотела скомкать газету, бросить в камин, как в прошлый раз. Но замерла. Слёзы всё ещё текли, но вдруг — неожиданно, без всякой причины — она рассмеялась. Сквозь слёзы. Горько, почти истерично.

SOS, — пронеслось в голове. — Требуется помощь. Ищу нормальных друзей. Не тех, кто спит с твоим бывшим врагом. Не тех, кто подливает тебе виски, чтобы столкнуть с героем войны. Не тех, кто любит тебя, но выбирает другую. Просто нормальных.

Она посмотрела на газету, на их счастливые лица, и смех затих.

Кто бы дал такое объявление? «Пэнси Паркинсон, чистокровная, без вредных привычек (кроме сарказма), ищет…» Что ищет? Друзей? Смысл жизни? Способ перестать чувствовать?

Она бросила газету на пол, села на диван, обхватила колени руками.

Никто не даст такого объявления. Потому что это смешно. И потому что никто не откликнется.

Одна. Всегда была одна. Даже когда вокруг были люди. Даже когда Драко сидел рядом и они смеялись над толстяком в кафе. Даже когда она держала его за руку. Она была одна.

«Прошлое кончилось. А я всё ещё в нём…», — осознала Пэнси.

Она не знала, как выбраться.