✨Автор текста: lina_mas

✨Владимир Леденев

✨Роксана Алекс

✨Павел Шуйский

✨Элеонора Шуйская

Пластинка крутилась медленно, игла царапала винил. Из динамиков лилась музыка — та самая «Зима» Вивальди, которую она любила в последнее время. Третья часть, Allegro. Быстрые смычки, ледяная тревога, бег по льду, где каждый шаг может стать последним. Сейчас скрипки звучали почти зловеще, как предчувствие, которое не обманешь.

Пэнси откинулась на спинку дивана, не сводя глаз с огня в камине. Она чувствовала себя героиней этой мелодии: пытается удержаться на льду, но ветер сбивает с ног. Утро, хоть и позднее, а в руке стакан с джином. Не с тыквенным соком, не с лимонадом или кофе. С джином. Отцовским — из его запасов, найденным несколько дней назад в винном погребе.

Почему-то именно эта бутылка привлекла её внимание. Старая, пыльная, с выцветшей английской этикеткой. Не Огденский огневиски — отец никогда и не подавал эту марку. Терпеть не мог. Пэнси не знала точно почему — мать когда-то обмолвилась: у отца был конфликт с мистером Огденом, конечно, не с самим основателем, а с правнуком. То ли сделка сорвалась, то ли тот позволил себе неподобающее высказывание о чистоте крови. Пэнси не знала. Но с тех пор в их доме не было ни бутылки огневиски. Даже когда приходили гости, которые предпочитали именно его, отец извинялся, но не уступал. Это было делом принципа.

А джин… Джин он считал признаком элегантности и статуса. Пил его только после успешных переговоров, когда нужно было закрепить сделку или умаслить политика. «Деловой напиток», — говорил он. Не для баловства. И уж точно не для того, чтобы сидеть одной и пялиться в огонь. Джин был инструментом. Оружием дипломата. А она пила его от безделья. От тоски. От того, что больше не могла сидеть трезвой в этом пустом, огромном доме.

Он бы злился, — подумала Пэнси. — Сказал бы, что я обесцениваю его любимый напиток. Что пью в одиночестве, без цели, без надобности. Что недостойна даже прикоснуться к этой бутылке.

Она усмехнулась и отхлебнула ещё. Горьковато, с травянистым привкусом. Вкус взрослой и чужой жизни. Вкус того мира, который рухнул, но оставил после себя пыльные бутылки в погребе.

Вдруг внутри чтото кольнуло. Предчувствие. Холодное и липкое, как взгляд отца из прошлого. Он не одобрял. Он злился. И, может быть, предупреждал.

Что-то будет, — поняла Пэнси. — Что-то нехорошее.

Она не успела додумать.

Камин вспыхнул зелёным. Пламя на секунду ослепило, шорох одежды, а потом… шаги. Лёгкие, знакомые с детства, и запах, тот самый, который она узнала бы с закрытыми глазами. Драко.

Сердце пропустило удар. Потом предательски забилось быстрее, сбивчиво. Она заставила себя остаться неподвижной. Пальцы на стакане чуть сжались, но она не обернулась. Пусть думает, что ей всё равно. Пусть не знает, как внутри всё дрожит.

Не поворачивай головы, — приказала она себе. — Не показывай, что ты ждала. Не показывай, что ты чувствуешь. Великий Салазар, наконец-то. Пришёл! Не Блейз, не сова, не письмо, а сам! Чего ты хочешь, Драко? Оправдаться? Объяснить, что ты не виноват, что так сложилось, что ты не хотел?

Пэнси ожидала, что сначала Драко будет молчать, а потом подойдёт, обнимет и поцелует в макушку, как делал это всегда, когда был виноват. Но Драко не молчал. Он начал говорить сразу, с порога, даже не поздоровавшись. Что-то про разговор без сцен, как на Рождество. Пэнси усмехнулась про себя.

Драко начал с Астории. Про отца, про старые связи, про мир, который рухнул. Про всё, что Пэнси не хотела знать. Она слушала, но не смотрела на него. Взгляд застыл на огне. Она теребила губами соломинку, стараясь спрятать дрожь. Драко продолжал говорить, но голос его звучал приглушённо на фоне мыслей.

— А я была эскизом, который можно отложить в сторону, когда пришло время писать официальный портрет? — сказала она. Пэнси хотела вложить весь яд в свой вопрос, но он прозвучал скорее жалко, с горечью, которую она даже не попыталась скрыть.

Она усмехнулась — коротко, без веселья.

Драко наконец сел в кресло напротив. Пэнси заметила краем глаза — он выглядел уставшим. Не таким свежим и самодовольным, как Блейз. Скорее, расстроенным, слишком серьёзным и… красивым. Он, как обычно, говорил про долг, а потом… Пэнси замерла.

Влюбился. Он сказал «влюбился». Не «увлёкся», не «закрутилось». Влюбился. Как просто для него это звучит. Как будто она должна кивнуть и сказать: «О, тогда понятно, прости, что помешала».

Она вспомнила Париж и те статьи в «Пророке».

— Читая эти газеты в Париже, чувствовала себя последней дурой, — сказала она. — Ладно, Гринграсс, её отец действительно важен для Люциуса.

Драко фыркнул. Она не обратила внимания.

— Но золотая девочка?

Грейнджер. Та, кого они травили. Та, кто всегда была выскочкой. Та, кто теперь смотрит на меня с жалостью. Странно, — подумала Пэнси. — Я ведь никогда понастоящему не ненавидела её.

Она прокрутила в голове школьные годы. Все те моменты, когда они с Драко и остальными кидали в Грейнджер оскорбления: «Грязнокровка». «Грязь». «Тебе не место рядом с волшебниками». Пэнси произносила эти слова легко, почти не задумываясь. Потому что так было принято. Потому что Драко ненавидел Грейнджер. Потому что отец говорил, что чистокровные выше. Но внутри? Ей было всё равно. Грейнджер была пустым местом. Букашкой, которую можно раздавить каблуком или просто смахнуть с плеча. Ненависть — слишком сильное чувство для такой, как Грейнджер. Слишком личное.

Пэнси вдруг осознала это предельно ясно. Грейнджер для неё никогда не была врагом. Она была фоном. Раздражающим, но незначительным. Все эти годы Пэнси просто повторяла за Драко. Делала то, что делал он. Ненавидела тех, кого ненавидел он. Это казалось правильным. А теперь? Теперь он говорит, что влюбился в неё. В неё! В ту, кто была пустым местом и кого они презирали. И вот теперь Пэнси впервые чувствовала настоящую ненависть. За то, что Грейнджер получила то, чего никогда не заслуживала. И речь совсем не о получении магических способностей.

Драко заговорил о дружбе, о том, что ненавидит себя за боль, которую причинил. Сказал, что хочет, чтобы в её жизни было счастье. Счастье. Это было так смешно. Как будто это слово можно просто произнести, упаковать в коробку и перевязать ленточкой: «Дорогая Пэнси, примите наш скромный подарок — забудьте всё, что было, и будьте счастливы».

Но почему тогда, слушая его, Пэнси чувствовала… Почему внутри всё кричало, что он не должен был приходить с этим? И почему она всё ещё хотела, чтобы он остался?

Она вдруг поймала себя на мысли, от которой захотелось кинуть в себя Круцио.

После всего, что было: после Астории, после Грейнджер, после той жестокости, которую он даже не осознал… После того, как она видела его с ней, счастливого, нежного, любящего… После всей этой боли… он по-прежнему занимал в её душе место лучшего из людей. Он всё равно оставался для неё лучшим. Она видела его истинную суть: эгоист и трус. Он предал её. Но сердце, вопреки всему, тянулось к нему. И за это слепое, упрямое желание она презирала себя больше, чем за что-либо ещё.

А ведь я сама не лучше, — пронеслось в голове. — Такая же трусиха.

В школе боялась потребовать от него объяснений, боялась потерять его, поэтому молчала, терпела, делала вид, что всё устраивает. Боялась, что Драко выберет не её, если начнёт задавать неудобные вопросы. И тоже эгоистка — потому что думала только о своём страхе. Цеплялась за него, не замечая, что все их отношения, как фальшивый Маховик времени, — рано или поздно сломаются. И они с Драко останутся в разных мирах.

Мы идеальная пара, Драко. Два труса, два эгоиста, которые не умеют говорить правду. Только один из нас умеет делать больно, а второй — терпеть. Да, идеально для чистокровных пар. Люциус всё‑таки мог рассмотреть меня на роль твоей невесты… — начала было она мысленно, но фраза вдруг оборвалась.

В сознании, словно эхо из детства, прозвучал голос Люциуса Малфоя — чёткий, бесстрастный, с лёгкой брезгливостью, присущей всем Малфоям:

«Pas une bonne affaire, les Parkinson…»

Пэнси тогда случайно услышала этот разговор. Они с Драко играли в гостиной, а Люциус и Нарцисса сидели в соседней комнате, уверенные, что дети не поймут французского. Малфой старший не учёл, что Пэнси начала изучать язык раньше, чем Драко, и делала успехи куда лучше его сына. Пэнси поняла каждое слово: «Паркинсоны — невыгодная сделка». Тогда, в детстве, она не придала значения. Но слова засели где‑то глубоко, в подкорке. И теперь, спустя столько лет, они всплыли. Как смешно!

Невыгодная сделка. Не для Люциуса. Не для Драко. А она… Она просто хочет быть с ним. И это самое жалкое из всех её желаний.

Она сжала стакан так, что побелели костяшки.

— Ты серьёзно? — спросил Драко.

Она наконец повернула голову, посмотрела ему в глаза. Серые, уставшие, виноватые. Она хотела бы провести ладонью по его щеке, разгладить пальцами морщинку между бровей, и в то же время хотела сказать что‑то злое, обидное, но вместо этого просто усмехнулась.

— Нет, Драко, я прикалываюсь.

Чего он ожидал? Что можно вот так взять и перестать её ненавидеть? Как сделал это он? Как по щелчку, как по заготовленному годами сценарию: Малфой только решил — Паркинсон уже выполнила. Только не в этот раз. Ненависть к ней — это всё, что у Пэнси осталось. Если она её отдаст — что будет? Пустота?

Драко вскочил с кресла. Пэнси видела, как он нервничает: сжимает кулаки и хочет что‑то сказать, но сдерживается.

Психует, — подумала она. — Хорошо. Значит, ему не всё равно. Значит, я ещё могу его задеть..

— Я не могу… — сказала она тихо. — Ничего обещать. Мне нужно время.

Драко обернулся на пороге, посмотрел на неё. Долго. Тяжело.

— Время не проблема, Пэнси.

И ушёл.

Время не проблема, — повторила она про себя.

Она сама этого просила, но почему‑то эти три слова ударили больнее, чем всё, что он сказал до этого.

Для кого не проблема? Для него? Для неё? Он никогда не находил для неё времени. Никогда. В школе он был занят своими делами. После войны у него были другие заботы. Когда она уехала в Париж, он не приехал, не просил вернуться.. А теперь, когда ей требуется время, чтобы собрать себя из кусочков, которые он разбил, он снисходительно дарит ей эту «подачку» — с высоты своего проклятого аристократического, малфоевского превосходства.

«Время не проблема, Пэнси», — вновь прозвучало в её голове.

И тут Пэнси осознала: он делает это не ради неё. Он делает это ради Грейнджер. Чтобы его совесть была чиста. Чтобы они могли спокойно наслаждать собственным счастьем! Конечно, всё это ради Грейнджер! Чтобы Золотая девочка не смотрела на него укоризненно. Чтобы он мог сказать себе: «Я попытался». Конечно, всё это ради Грейнджер! И от этого только больнее.

Камин погас. Пластинка всё играла — та же мелодия, без слов. Пэнси усмехнулась. «Времена года» Вивальди словно списаны с её возвращения в Лондон — только вместо весны в финале у неё был Драко. Холодный, недосягаемый и чужой.

Пэнси встала с дивана, подошла к проигрывателю, подняла иглу. Тишина ударила в уши, как бладжер по древку метлы, снося игрока вниз. И она словно погрузилась под плотную, тёмную толщу воды Чёрного озера.

Пэнси вернулась к стакану, взяла его в руки. Джин давно остыл и потерял свой терпкий вкус. Она смотрела на янтарную жидкость и вспоминала отца. Его взгляд, его холодное «не для баловства». Её предчувствие сбылось. Что‑то нехорошее пришло — и ушло, оставив после себя только боль.

Ты предупреждал, — мысленно сказала она отцу. — Я не послушалась. И вот результат.

Она поставила стакан на стол, не допив. Потом взяла бутылку и унесла её обратно в погреб — туда, где она стояла годами. Пыльная, забытая, никому не нужная.

Как и она сама.

Время не проблема. Но оно ничего не изменит, — подумала Пэнси с горькой усмешкой.

***

Гермиона сидела напротив Гарри, рассеянно помешивая чай. Солнечный свет падал на скатерть и золотил крошки от круассана. За окном спешили по своим делам маглы, не подозревая, что за столиком у окна сидит сам Гарри Поттер, а под потолком парят зачарованные свечи и звенят летающие чашки. Столик у окна, мягкий свет свечей, запах свежей выпечки и лучший друг рядом — идеальный обеденный перерыв.

Гарри оживлённо рассказывал о новом деле, о том, что в Аврорате опять аврал. Она кивала, но мысли её крутились вокруг Драко, который сейчас был у Пэнси. И Гермиона надеялась, что они смогут поговорить нормально, без сцен и криков. Она хотела, чтобы он вернулся спокойным.

Она не ревновала. Нет. Драко дал ей слишком много поводов для уверенности. Гермиона просто переживала. Пэнси была частью его прошлого, а прошлое редко уходит тихо. А в случае с Паркинсон ещё и возвращается с громкими обвинениями и может причинить боль. И это беспокоило Гермиону, как бы она ни гнала от себя эти мысли.

Гарри вдруг замолчал, достал палочку из внутреннего кармана. Она вопросительно подняла бровь. Он сотворил патронуса — серебряный олень выпорхнул из палочки и замер над столиком, переливаясь в воздухе.

— Время не проблема, — сказал Гарри негромко. — У меня нет никаких планов на выходные, я могу сам заступить на дежурство.

Олень сорвал с места, скользнул между столиками и исчез за дверью. Гермиона проводила серебряный след взглядом и невольно улыбнулась, покачав головой.

«Время не проблема», — повторила она про себя. Как легко он это говорит! Она вспомнила, сколько раз Гарри подменял коллег, отказывался от выходных, сидел допоздна в Министерстве. Всегда готов помочь, подменить, подставить плечо. А сам… Когда он в последний раз думал о себе? Он жил работой. И это было неправильно.

Гарри спросил о Драко. Конечно, не из любопытства — так он проявлял заботу. Он всегда был таким. Она, смущаясь, попыталась отшутиться, но друг не отступил.

— Ты вся цветёшь, — заметил он.

Цвету, — повторила про себя Гермиона. — Наверное, это правда. С ним я чувствую себя иначе. Спокойнее. Целостнее.

Она не стала отрицать. Только улыбнулась — искренней, большой улыбкой, которую раньше прятала, а теперь позволяла себе всё чаще.

Гарри заговорил о школе: о Василиске, об ударе на третьем курсе. Гермиона рассмеялась — громко, свободно, не стесняясь. Какими всё‑таки они были детьми! Тогда она и представить не могла, что будет сидеть в кафе с Гарри и смеяться над этим. Будто целая жизнь прошла. Но смех постепенно утих, и она посмотрела на Гарри внимательнее. Его улыбка стала чуть грустнее, и Гермиона поняла почему. В школьных воспоминаниях Гарри была не только боевая подруга Грейнджер, но и другая девушка.

Гарри и Джинни расстались почти сразу после войны. Он был разбит: потерял стольких, что ему казалось, он разрушает Джинни своим присутствием. Что она заслуживает большего, чем парень, который не может спать по ночам, вздрагивая от каждого резкого звука или кошмара. Джинни пыталась, но он сам оттолкнул её. А потом… Потом он ни с кем не встречался. Только работа. Только долг. Он хоронит себя в Аврорате и делает вид, что ему этого хватает.

— А как твоё личное? — спросила она прямо, глядя ему в глаза.

Гарри смутился. Гермиона видела, как он хочет свернуть на другую тему, но она не позволила. Он один. У него есть слава, есть друзья, есть работа, но нет той, кто ждал бы его дома. После всего, что он пережил, после Битвы и потерь, он заслуживает любви. Заслуживает счастья.

— Не пора ли остепениться знаменитому аврору? — добавила она мягко. — И ты… заслуживаешь любви, Гарри.

Она сказала это без нажима, просто… просто чтобы он знал. Гарри ответил что‑то неопределённое. Гермиона не стала настаивать. Иногда нужно просто дать человеку время.

В этот момент знакомый голос заставил её сердце пропустить удар. Она обернулась.

— Драко? — выдохнула она.

И он улыбался — спокойно, тепло, без тени той напряжённости, которая была утром. «Всё прошло хорошо», — поняла Гермиона. Она смотрела на него, чувствуя, как отпускает невидимый зажим в груди. Драко встретился с ней взглядом, и в его серых глазах не было ничего, кроме любви.

— Любимая, — ответил он.

Гермиона улыбнулась. Он назвал её любимой. При Гарри. Не прячась и не стесняясь. Тепло разлилось по всему телу, и она позволила себе в этот момент просто быть счастливой.