FB2:

---------------

Я довольно быстро освоилась в своём новом кабинете.

Первую неделю бегала туда с таким вдохновением, будто в меня вселились духи Ренуара и Ван Гога одновременно. Холсты не просто «рисовались» — они, как и положено, писались, покрывались красками от края до края. Не какие-нибудь там наброски. Нет, я вываливала на полотно душу, художественную страсть и всю ту фантазию, которая накопилась.

И, конечно же, все творения оживали после создания. Без этого уже было никуда. Это стало привычкой, как дыхание — если картина не двигается, она кажется недоделанной.

На одной из стен висел спокойный осенний пейзаж: аллея в золотых листьях, старинные фонари, лёгкий ветер колышет опавшую листву. Из глубины тропинки медленно выходит старушка с тростью и исчезает снова за поворотом. Птицы, лёгкий туман.

Прямо под ней — шутливая карикатура: чайник и три чашки, которые вечно спорили между собой. Причём все со всеми, а не только чашки против чайника.

А одна из самых ярких работ стояла сбоку от стола особняком — полотно близкое к стилю нео-поп-арта, насыщенное кислотными оттенками и символикой, от которой слегка рябило в глазах. На нём девушка с нечеловеческими глазами медленно позировала, при этом меняя только положение рук — лицо практически не двигалось, лишь взгляд иногда скользил в сторону. Эта работа отличалась от остальных не только своей глубокой мрачностью, но и абсолютно диким для Англии стилем. А ещё картина иногда "шумела", как изображение на старых телевизорах с помехами.

Если честно, мне ужасно хотелось, чтобы это место осталось только моим. Тайным. Личным. Моим уголком уединения, творческого безумия и чайных ритуалов.

Но, как это обычно бывает с чем-то по-настоящему хорошим — о нём узнают.

Во-первых, про кабинет знал профессор Флитвик. Ну, иначе я бы сюда просто не заехала официально. Во-вторых — девочки. Падма и Сюзанна. После очередной пропажи с моей стороны (а я, признаться, стала сбегать сюда каждый день), они меня в лоб спросили:

— Ты где всё время пропадаешь?

И вот тут включилось то самое детское чувство. «Это моё! Моё секретное место! Никому не покажу!»

…а потом всё-таки показала.

Девочки комнату оценили. Им понравилась атмосфера — уютный хаос, антикварные кресла, чайные полки, подушки, много подушек и немного безумия. Картины тоже привлекли их внимания. А особенно девушка в стиле нео-поп-арт. Девушка на картине не разговаривала, только пафосно и, должна признать, завораживающе грациозно позировала, располагая руки в замысловатых позах.

Падма и Сюзанна приходили пару раз — попить чаю, поболтать, похвалить очередной рисунок. Но это было не часто. Всё-таки восьмой этаж — это восьмой этаж. А уж если сюда идти из другой башни…

В общем, уединение сохранялось. Почти. Я просто не учла одного: как объяснить декану всю эту мебель.

И вот, когда профессор Флитвик зашёл «на осмотр», я уже морально приготовилась к импровизации. Он появился в дверях с характерным энергичным шагом, осмотрелся — и аж подпрыгнул от восторга.

— О, мисс Бакли! Это же просто восхитительно! Какой изысканный, необычный вкус! Всё так уютно! И свет, и кресла. А все эти мелочи в шкафу и на каминной полке!

Я искренне улыбнулась.

Декан подошёл поближе, с интересом разглядывая мебель, стол и бархатное кресло у камина. Щупал, между прочим, с явным профессиональным интересом.

— Простите, а где вы… ммм… нашли всю эту замечательную мебель?

Это был не тот вопрос, которого я боялась.

— Нашла Выручай-комнату, профессор. Вещи оттуда.

Он сразу же оживился. Ну, в смысле сильнее чем уже есть.

— Выручай-комнату? В первый же год? Потрясающе! Какая находчивость! Какое чутьё! О, как же приятно осознавать, что такие дети учатся в нашей школе… и, что особенно приятно — на моём факультете! — Флитвик радостно подмигнул. — А как вы, мисс Бакли, всё это сюда перенесли? Всё-таки… — он окинул взглядом шкаф, которого не было во время первого осмотра кабинета на пригодность, — это довольно тяжёлые вещи, не так ли?

Это тоже был не тот опасный вопрос, но я всё же мысленно похвалила себя. За то, что убиралась с палочкой, а не только через прикосновение.

Я вынула палочку, направила её на стул у мольберта и вслух, чётко произнесла:

— Вингардиум Левиоса!

Стул мягко оторвался от пола и повис в воздухе.

— Я, если честно, как раз во время уборки в этом кабинете и разобралась с этим заклинанием. Ну… пришлось же поднимать всё вручную. Вот и научилась, — и это практически правда, ведь с палочкой реально пришлось разбираться именно тогда.

Флитвик захлопал в ладоши, буквально просияв.

— Прекрасно! Просто прекрасно! Какая отрада для преподавателя — видеть, как ученики осваивают чары до того, как мы пройдём их на уроке! Два балла Рейвенкло, мисс Бакли, за безупречное применение чар. Не каждый так сможет.

— Ну, профессор, сэр, на Гриффиндоре есть одна девочка-первогодка, — сказала я, переключая внимание с себя на другого человека, — она уже знает и умеет применять много чар.

Флитвик понимающе улыбнулся, сразу поняв о ком речь.

— Мисс Грейнджер, да? Да-да, Гермиона Грейнджер — исключительно талантливая девушка. Мы уже обсуждали с профессором Макгонагалл её… кхм… неугомонную тягу к знаниям.

Он ещё немного побродил по кабинету, всё оглядывая, кивая и комментируя некоторые мои картины, а потом — с довольным лицом — попрощался:

— Продолжайте и дальше, мисс Бакли! Творчество — это прекрасно.

Когда за ним закрылась дверь, я тяжело выдохнула.

«Слава Мерлину он не задал главный вопрос: где я взяла не просто мебель, а такую новую мебель, будто бы её только что доставили из магазина». Проблема была не в незнании чар, помимо классического Репаро, которым не восстанавливают обивку кресла и подушки, — я могла назвать несколько заклинаний, которыми и правда реставрировали изделия с тканью. Проблема — воссоздать их палочкой.

Я прошла к креслу, плюхнулась, подняла в объятья подушку с пола и пробормотала:

— А теперь можно снова быть гениальным художником. Или хотя бы делать вид.

***

Честно говоря, я в какой-то момент почти перестала обращать внимание на Мэриам Стюарт. Ну, почти.

Когда у тебя под рукой собственная мастерская, куча красок, холстов, чай из марокканской мяты и своя личная коллекция заграничных книг с заклинаниями — времени на школьную драму как-то не остаётся. Я была занята — тестировала различные художественные чары. Само собой, только разрешённые. Просто пока не придумала на ком тестировать условно-разрешённые. Это и правда могло быть опасно.

Казалось бы, в такой идиллии должно быть плевать на то, кто там где ходит с высоко поднятым носом.

Но слухи не заставляли себя ждать. Школа гудела. Про Мэриам Стюарт говорили много, громко и без особой цензуры. Её, скажем так, репутация после всех проделок и синдрома богини не просто пошатнулась — она полетела вниз, обгоняя гоночные мётлы. Особенно после истории с подставой — да так, что даже слизеринцы, любители ехидства и ехидных сплетен, начали её недолюбливать. А уж с учётом того, что она училась на Гриффиндоре…

«Мда. Это было прямо-таки социальное самоубийство с эффектом фейерверка Фойерверкуса».

Я пыталась быть великодушной или хотя бы игнорирующей раздражители. Правда пыталась. Остановилась однажды в коридоре, когда увидела, как она идёт, равнодушная, но с отблеском злости в глазах — и подумала: «А может, зря? Может, я зря её так не перевариваю? Ей ведь, наверное, и восемнадцати не было в прошлой жизни. Ребёнок».

Ну играет девочка в королеву. Пыжится. Придумывает себе статус, которого у неё нет. И что? Таких в прошлой жизни было полно — от работников кафе до серьёзных тётенек в МФЦ. Я же не начинала из-за этого строить заговоры.

Более того — я всегда с уважением и восхищением относилась к тем, кто не боится быть ярким. Нестандартные цвета волос, неоновые ногти, пирсинг, одежда на грани модного фэнтези. Мне правда нравилось, как смотрится скрытое радужное окрашивание на ровном каре. Стильно, смело, дерзко. Правда, сама ничего из этого я не делала. Знала: через неделю надоест. А если еще учитывать то, что за всем этим нужно следить и регулярно обновлять, то мотивации что-то менять во внешнем виде не было.

«И вот вопрос: почему Мэриам вызывала у меня такую аллергическую реакцию?»

Я почти убедила себя, что просто надо потерпеть. Может, она и правда потом поймёт, осознает, вынесет урок. Может, ей просто тяжело. Может, она играет роль, потому что боится быть собой.

И вот я вся такая просветлённая, добрая, великодушная, захожу в Большой зал. И вижу её взгляд. Взгляд, в котором меня расчленили на части, сварили в котле и вылили «бульончик» где-то в Запретном лесу.

Просто села — и всё. Прощай, доброта. Здравствуй, раздражение.

«Бесит!»

Она всё ещё лезла к Поттеру. Всё ещё пыталась продать ему идею, что с Уизли дружить вредно для чистоты рода. Гарри потом недовольно жаловался. Рон только закипал. Падма приносила сплетни с Гриффиндора, передавая точные реплики девочки-в-халате и реакции окружающих.

И вот в один из таких дней, когда я уже почти привыкла не обращать на неё внимания, у нас по расписанию были чары. И по логике — они должны были быть в паре со Слизерином. Но, по какой-то причине, сегодня занятие было сразу у всех первогодок разом.

Урок начался спокойно. Флитвик был в хорошем настроении: подпрыгивал, жестикулировал, говорил с таким воодушевлением, будто это не мы собираемся учиться управлять предметами, а он — стать воздушным шариком.

— А теперь, дети, — воскликнул Флитвик, стоя на стопке книг, — поговорим о самых распространённых чарах левитации: Вингардиум Левиоса.

Всё шло нормально. Профессор объяснял, показывал, мы кивали, пытались повторять движения. Атмосфера была вполне учебная. И в какой-то момент Флитвик хихикнул, оглядел класс и с прищуром произнёс:

— Знаете, я почти уверен, что кое-кто из вас уже владеет этими чарами! Не желает ли этот ученик продемонстрировать их нам? — он смотрел в мою сторону.

Я не горела желанием: сосредотачиваться, чтобы поверить в «палочка — палец, воздух — камень», нужно было секунд по десять, не отвлекаясь на внешние раздражители и, тем более, внимание окружающих.

Но тут в бой внезапно вступила Мэриам Стюарт. Великая и несравненная. Вечно сияющая, вечно первая, вечно… бесившая. Она изогнула спину, грациозно, как ей казалось, откинула радужную прядь волос и громко, с пафосом, выдала:

— О, разумеется, вы говорите о Грейнджер. Это же очевидно, что девочка, которая учит учебник наизусть, будет первой размахивать палочкой. Вопрос не в магии, профессор, а в том, сколько раз нужно повторить одно и то же, чтобы хоть что-то усвоилось. Талант — это не зубрёжка. А если она так и продолжит заучивать учебники, то никогда выше офисного клерка не поднимется. Хотя, её, наверное, и клерком не возьмут работать с таким ограниченным мышлением.

Класс повис в тишине. Абсолютной.

Рон медленно повернулся к Мэриам с лицом, которое не до конца поняло оскорбление, но поняло, что это всё-таки оскорбление. Гарри застыл. Гермиона… Гермиона моргнула. Раз. Потом ещё. И её лицо вдруг померкло, как будто кто-то выключил внутренний свет. Она медленно опустила палочку. Не сказала ни слова. И больше до конца урока не подняла глаз.

— Мисс Стюарт, — вдруг раздался высокий, но уже не весёлый голос, — минус пять баллов с Гриффиндора. За грубость и неуважение к однокурсникам, — Мэриам вскинулась — конечно, хотела возмутиться, но Флитвик уже отвернулся.

Гермиона после этого так и сидела до самого конца: аккуратная, ровная, с идеально выпрямленной спиной и глазами, полными воды. Чары она так и не сотворила. После урока она выскочила из класса быстрее всех и буквально испарилась в коридоре.

— Что это вообще было? — спросил Рон вслух, хотя смотрел явно на меня.

Я пожала плечами. Внутри всё перекручивалось от нехорошего чувства. Не потому что стало жалко Гермиону. Хотя да, жалко — как раз за ту самую старательность, за желание всё знать. А ещё больше — за то, как легко её унизили. И ведь не за ошибки.

Я злилась. И поняла, почему поведение Мэриам вызывает у меня такую бурю: она целенаправленно убивает стремления и веру в себя у других детей, прилюдно унижает, втаптывает мечты в грязь, выставляя таким образом себя в лучшем, как ей казалось, свете.

Я решила не дожидаться никакого Хэллоуинского ужина. Не было у меня сил сидеть и ждать, пока по расписанию кто-то догадается, что Гермиона нуждается в помощи. Стюарт уже и так подпортила сценарий, а из-за этого девочку могут не успеть спасти.

— Пошли, — бросила я мальчикам.

— Куда? — спросил Гарри, отрываясь от разговора с Роном.

— За Гермионой. Вы что, не видели, в каком состоянии она убежала?

Рон пожал плечами:

— Видели, конечно… Но мы с ней не особо общаемся. Да и не мы виноваты, что она расстроилась, — эта фраза только лишний раз заставила убедиться: они бы не пошли искать Гермиону во время нападения тролля.

— Да и куда мы пойдём? — добавил Гарри. — Она ж девочка. Может, у неё, ну… не знаю…

— У неё не «ну», — отрезала я. — У неё Мэриам Стюарт. Этого достаточно.

Они переглянулись, кивнули и пошли следом. Мы обошли полэтажа — и, конечно, нашли её там, где можно было ожидать. В женском туалете на втором. Тот самый, слегка облезлый, с капающей трубой и эхом, как в пещере.

Мальчики замялись у входа.

— Эм… ну… это всё-таки туалет для девочек… — протянул Рон, переминаясь с ноги на ногу.

— Да ты что, а я думала, это оранжерея! — хмыкнула и, не сбавляя шага, открыла дверь. — Заходите уже. Всё равно, кроме неё, там никого.

— Это как-то… неловко… — буркнул Гарри, но я его уже аккуратно подтолкнула внутрь.

Внутри — гулко, холодно, пахло старой плиткой. И да, из дальней кабинки доносилось приглушённое всхлипывание. Оба мальчика мгновенно напряглись.

— Эм… Гермиона? — тихо и осторожно начал Гарри, подойдя к кабинке, — эй, всё в порядке. Не слушай эту… Стюарт. Мы все видели, что это она была неправа.

— Да, — подключился Рон, неуверенно шаркая ногой. — Ты умная. Ты… э… очень… ну… умная. Не плачь.

— Уходите, — сквозь слёзы прошептала Гермиона. — Я хочу побыть одна. Уйдите, пожалуйста!

И вот тогда я решила, что лучше не затягивать, а то и до тролля тут просидим. Прищурилась, посмотрела на кабинку и спокойно — даже с ленцой — спросила:

— Гермиона, ты одета?

Молчание. Длинное, многослойное, звенящее.

— Что?! — ахнул Рон, и мальчики обернулись ко мне, будто бы я сошла с ума.

Из кабинки — ни звука. Даже всхлипы прекратились. Я не отступила.

— Ну, я просто спрашиваю… на тебе трусы-то хоть есть? Потому что я сейчас применю Алохомору — заклинание для открытия замков. Лучше бы тебе сидеть не на унитазе. Серьёзно.

Мальчики выпучили глаза так, будто я превратилась в упыря с помпонами. Рон даже слегка покраснел.

— Мы… мы ещё не проходили таких чар. Ты не можешь их уметь применять, — вдруг выкрикнула Гермиона изнутри. Голос дрожал, но в нём была уже не только обида, но и растерянность.

Я ухмыльнулась, чувствуя, как эта смесь шока и легкой театральщины работает лучше любых утешений:

— Гермиона, я тоже люблю учить наперёд. В этом нет ничего плохого. Вообще. Это не повод для стыда — это повод для гордости. Если ты знаешь больше, чем другие, — это значит, ты старалась больше. И это круто!

Молчание. А потом — тихо, почти неслышно:

— Я… выйду.

Через несколько секунд дверь кабинки скрипнула, и Гермиона вышла. Красное лицо, красные глаза. Волосы чуть растрёпаны. Но губы… губы уже дрожали не от слёз, а от стыдливой улыбки.

Мы молча встретились взглядами. Она отвернулась, подошла к раковине, включила воду и стала умываться, будто пытаясь смыть остатки слёз вместе с неловкостью.

— Дай угадаю, — сказала я, подходя к ближе, — у тебя тоже ощущение, что Стюарт — это наш тест на человечность, который мы все, к сожалению, с треском провалим? Ведь нельзя же обижаться на неполноценных людей. Они же не виноваты, что родились инвалидами на голову.

Гермиона прыснула в воду. Смеяться ещё не решалась, но уже не плакала.

— Слушай, — продолжила я, — я уверена, что ты в будущем устроишься в жизни в десять раз лучше, чем… Мэриам Стюарт, — выплюнула это имя. Почти физически, — потому что обычно те, кто смеются над теми, кто учит, — сами в жизни ничего не добиваются. А те, кто учит, — могут поступить куда хотят. Работать где угодно. Стать кем угодно. Вот ты — станешь. А она… она и в старости будет портить людям день, потому что ей нечем гордиться.

— Это не всегда так, — прошептала Гермиона, — иногда… иногда таких берут по знакомству…

Я кивнула.

— Бывает. Но, как ты должна была заметить, знакомства Стюарт заводит из рук вон плохо. Её скорее по знакомству будут выгонять, причём сразу с порога. А уж её фраза про «ограниченное мышление»… Она, кажется, сама не понимает, что именно для этого люди и читают — чтобы расширить свой кругозор.

Гермиона легко улыбнулась, и мы помолчали. Гарри и Рон где-то за спиной переглядывались, но не вмешивались.

— А знаете что? — сказала самым невинно-весёлым голосом, глядя на троицу. — А давайте не пойдём на ужин.

— В смысле? — напрягся Рон. — Это ж… еда!

— Ну вдруг там Мэриам опять решит выйти с триумфом, — я закатила глаза. — А у меня есть идея поинтереснее. Пошли, покажу.

Гарри с интересом подался вперёд, Гермиона — всё ещё немного смущённая, но с любопытством. Только Рон продолжал мяться:

— Я… Ну… А еда?

— Там будет. Обещаю. Пошли. Не пожалеешь.

Мы двинулись по коридорам, я вела их уверенно и целенаправленно, мимо лестниц, мимо портретов. Пока наконец не остановилась у огромного, реально огромного натюрморта. С не менее огромными нарисованными фруктами.

— Где это мы? — осторожно спросил Гарри.

Я ничего не сказала. Просто посмотрела на них, медленно вытянула руку и пощекотала грушу. Та затряслась, захихикала (в прямом смысле) и превратилась в ручку. Промахнуться, кстати, мимо неё было трудно. Всё же грушу размером с человека трудно не заметить.

— Сюда, — бросила я и распахнула дверь.

Мы вошли внутрь, и на секунду все трое просто застыли.

— Это… — выдохнула Гермиона.

— …кухня? — спросил Гарри.

— Вау! — сказал Рон, что, в принципе, исчерпывало всё.

Я кивнула, сложив руки на груди:

— Это кухня Хогвартса. Домовые эльфы готовят здесь для всего замка. Завтраки, обеды, ужины — всё отсюда.

Гарри всё ещё вертел головой:

— Я не знал, что у волшебников есть эльфы…

— Они не такие, как в сказках, — вставила Гермиона, рассматривая этих существ.

Я решила сейчас не вдаваться в детали. А то Грейнджер точно начнёт сочинять манифест про их права, свободы и график выходных.

«Не сегодня, пожалуйста!»

Я выхватила ближайшего эльфа — точнее, он сам подскочил ко мне.

— Мисс! Добрый вечер, мисс! Вы хотите кушать? Вы недовольны ужином в большом зале? Мы можем… мы можем всё исправить! — он уже метался, хватаясь за уши, явно готовясь с разбегу в печку.

— Нет-нет-нет! — поспешно подняла я руки. — Всё вкусно. Просто, можно что-нибудь с собой? Мы хотим покушать вчетвером, отдельно.

Эльф замер, вскинул уши, глаза заблестели.

— Вместе? Отдельно, но вместе? Вместе, но отдельно? С друзьями?

— Да, — подтвердила я.

— Это прекрасно! Это… это очень-очень хорошо! Сейчас, мисс, сейчас!

И правда, через несколько минут нам аккуратно вручили свёртки с чем-то горячим. Я поблагодарила эльфа, и мы с добычей вышли обратно в коридор. И вот мы направились на восьмой этаж.

Подъём был не из лёгких. Особенно с едой, особенно после эмоционального истощения. Рон выдохся уже на третьем пролёте, я — чуть раньше. Гермиона плелась сзади с лицом человека, который пересчитывает ступени вместо овец. А Гарри…

Гарри даже не моргнул. Ни тяжести в плечах, ни капли пота.

«Вот это понимаю — ловец сборной Гриффиндора».

Я привела их в мастерскую. Когда открыла дверь и они вошли — остановились почти синхронно.

— Вау! — снова выдал Рон. Второй раз за вечер. Это уже комплимент высшей категории.

Гермиона задышала иначе, сразу метнулась к книжному шкафу. Конечно. Только там были не магические труды, а…

— Сказки? — недоумённо спросила она.

— Они красивые, — пожала я плечами. — У них отличные корешки. Очень в тему интерьера. Я ж не библиотеку тут устроила. Это художественная студия.

Эти сказки я тоже притащила из выручайки. Уж очень у них красивые и атмосферные обложки. Правда, книги тоже пришлось чинить моей магией.

Я усадила всех на подушки — любимая поза: попой прямо на пол, ноги скрестить, спина свободная. Развернулась к чайному уголку, поставила чайник, достала сладости. Стоя спиной к ним, чтобы не было видно, медленно приложила пальцы к чайнику, давая магии пройти по внутренней поверхности — подогреть, но не обжечь. Чайный сбор выбрала сладкий, так как не уверена, что ребята оценят горький, травяной или кислый.

Мы сидели, ели, пили, болтали.

И в какой-то момент — Гарри что-то сказал Гермионе. Рон добавил — не язвительно, а по-своему мягко. Гермиона засмеялась. Сначала несмело, потом по-настоящему. Гарри тоже усмехнулся.

Ну вот. Вот и всё. Канон возвращается на рельсы. Золотое Трио, кажется, всё же сформировалось.

После посиделок мы спускались с восьмого этажа. Смеялись, переговаривались — Гарри задавал Рону вопросы о квиддиче, Гермиона увлечённо рассказывала мне про сказку, которую она всё же прочитала в одной из книг с полки, а младший Уизли жевал остатки прихваченного с собой бисквитного печенья.

И тут — на повороте лестницы — навстречу нам буквально вывалилась буря. Четверо деканов. Макгонагалл — строгая, вытянутая, глаза сверкают. Снейп — с прищуром, губы тонкие и резкие, как лезвие. Помона Спраут — всполошённая, с тревогой в лице. И даже профессор Флитвик, обычно улыбчивый, сейчас выглядел взволнованным, пусть и не сердитым.

Мы все встали, как вкопанные.

— Где вы были? — первой заговорила Макгонагалл. Голос ровный, но в нём тревога и нечто, чего я раньше в ней не слышала — страх?

— Почему вас не было на ужине? — спросила Спраут.

— Что за самовольство? — прошипел Снейп.

— Что случилось? — тихо, но серьёзно добавил Флитвик.

Все заговорили разом. Ребята растерялись.

— Мы… мы пили чай… — начала Гермиона сдавленно.

— Где? — резко перебила Макгонагалл. — Где именно?

— Вас не было в Большом зале, не было в библиотеке, — добавила Помона. — Где?

Гарри и Рон стояли в ступоре. Гермиона запнулась от такого напора, и я поняла — пора брать инициативу.

— Мы были в моей художественной мастерской, — чётко ответила и тут же пояснила, — это мой кабинет. Я рисую там. С разрешения профессора Флитвика, конечно.

Трое деканов повернулись к нему. Флитвик кивнул.

— Мы были там всё время, — добавила, — мы никуда не выходили. Просто болтали, пили чай.

Я уже поняла, что случилось — тролль. Всё, как и должно быть.

Макгонагалл снова смерила нас взглядом. Но на этот раз уже не с осуждением, а с явным облегчением.

— Что ж, хорошо. В таком случае… — она выпрямилась, — в школу забрался тролль. Мы объявили чрезвычайное положение. Сейчас вам всем нужно срочно вернуться в свои гостиные.

— Я провожу свою ученицу, — тут же сказал Флитвик.

— А я — своих четверых, — ответила Макгонагалл.

«Четверых?»

И только сейчас я заметила её. Полшага за углом. В тени. Но даже там — вся натянутая, как струна. С идеально выглаженной мантией и лицом, полным чего-то странного. Мэриам Стюарт. Стояла и смотрела своими гетерохромными глазами. Не просто раздражённо. Не надменно.

А презрительно недовольно.

Словно вся наша компания — грязь у её туфель. А потом, когда мы проходили мимо, я услышала. Сначала подумала, что ослышалась, но нет:

— Выжила-таки, заучка лохматая, — прошипела Стюарт едва слышно. Почти беззвучно. Но достаточно, чтобы услышала я.

Мой шаг сбился. Как будто кто-то дернул за жилу в груди.

И в этот момент Мэриам повернулась. Резко — как хищник, заметивший движение в траве. Её глаза сверкнули яростью, затаённой, но выверенной. Яд.

— Вечно ты везде вмешиваешься, Бакли!

Она почти выплюнула мою фамилию, как ругательство. А потом, вскинув подбородок и откинув радужные волосы за плечо, величественно пошла вперёд, догоняя профессора Макгонагалл.

Все прошли мимо, а я стояла. Лицо застыло. Холодное. Каменное.

Профессор Флитвик окликнул меня:

— Мисс Бакли, идёмте, идёмте.

Я медленно пошла следом. Без эмоций. Без слов. Без мыслей, кроме одной, яркой, свербящей, ледяной:

«Она хотела, чтобы Гермиона умерла».

Тогда на чарах Мэриам не пошутила. Не подумала: «пусть поплачет». Не хотела просто опозорить девочку. Она реально… реально надеялась, что Гермиона погибнет. Погибнет в туалете. От тролля.

Погибнет одиннадцатилетний ребёнок.

Я не считала себя подругой Грейнджер. Мы только сегодня впервые поговорили. Мы не делились секретами, не устраивали пижамные вечеринки. Но одно я знала точно.

Так не делает никто. Никто в здравом уме не желает смерти ребёнку — только потому, что тот умнее тебя. Или потому что потенциально может помешать личному продвижению в сюжете.

Мэриам Стюарт не просто попаданка.

Она — чудовище. Неприкрытое, мерзкое чудовище.

И в этот момент, спускаясь по лестнице вслед за Флитвиком, я поняла. Не просто почувствовала — поняла.

«Мне плевать, сколько ей лет — было или есть. Она угроза не только хронологии событий — угроза жизни детей. Я сделаю все, чтобы сжить эту ложную Мэри Сью со свету».

---------------

Арты: шутливая карикатура чайника и чашек, картина девушки в стиле нео-поп-арта 

---------------