FB2:

---------------

Дни снова потекли как обычно: работа в магазине, магия с отцом, рисование, поездки за границу — как правило, раз в месяц. Иногда путешествия по Британским островам. Жизнь шла своим чередом, размеренно и в целом даже уютно. Если бы не… дедушка.

Да-да, тот самый — отец Оскара, Самуэль Бакли, который раньше был «странным посетителем в дорогой мантии», а теперь стал почти постоянным элементом интерьера магазина. Он стал захаживать в цветочный слишком часто. Сначала раз в неделю, потом через день, потом чуть ли не ежедневно. Отец первое время напряжённо вздыхал и выгонял его, потом — просто уставал реагировать. В какой-то момент он даже перестал прогонять его. Просто молчал. Просто делал вид, что человека с тростью и лицом обиженного герцога-аристократа здесь нет.

Я же вела себя с безукоризненной вежливостью продавца-консультанта.

— Добрый день! Не хотите ли вот этих вьюнков? Прекрасно цветут в пасмурную погоду.

— А запах этих снимает головную боль и лечит запор.

— А эти — поднимают либидо, но рекомендую не нюхать их в общественных местах!

Он слушал, молчал и кивал на всю эту откровенную чушь. Иногда чуть улыбался уголками губ. Но чаще всего смотрел на меня — долго, внимательно, как будто бы всё ещё не верил своим глазам. Меня это немного бесило, но не настолько, чтобы тратить на разбор полётов свои нервные клетки.

Параллельно в кадр снова вошла наша старая знакомая — блондиночка. Глория Ламберст. Нет, правда, фамилия у неё была именно такой — с мягким «ст» на конце, как сахарная вата. И повадки — под стать: сладкая, приторная, прилипчивая.

Она всё так же заходила «за цветочками», всё так же томно вздыхала, глядя на Оскара, и всё так же пыталась со мной сблизиться.

— Ты знаешь, я ведь впервые увидела твоего папу, когда заканчивала второй курс! — щебетала она как-то, впервые рассказывая о том моменте её жизни. — А он тогда приехал в Хогвартс, кажется, на экзамены четвёртого курса.

Она томно вздыхала, поглядывала на проход в рабочую зону, где сейчас прятался Оскар, и продолжала.

— А потом, когда я училась уже на третьем курсе, а он был на пятом, мне разрешили посещать Хогсмид. И там всегда был твой отец. Гулял с друзьями. А ещё с этой Уайт! Они встречались, представляешь! — и это она говорила мне — дочери «этой Уайт». — Ой, она же твоя мама, да?

— Следила, значит? — не удержалась я, приподнимая бровь, полностью игнорируя вопрос.

— Что? Нет! Ну… да! Ну… ну не специально! Я просто… просто гуляла рядом, честно! Просто так, и… и там он! Он такой… такой! — она прикрыла глаза, будто вот-вот начнёт петь балладу.

— И тебе это не мешало? Ну, что он был с другой.

Она пожала плечами с беззлобной наивностью:

— Ну, они же теперь не вместе — я узнала. Так что всё в порядке!

И эта странная девушка с мозгами подростка-дурочки говорит это дочери этой самой девушки. Святые маглы, она точно натуральная блондинка.

А потом был тот день в начале декабря.

Я вышла из лавки, где продавались рождественские украшения, и шла по Косому переулку, утопая в мыслях. Погода была пасмурная, серая, моросил мелкий дождик, который то и дело превращался в лёгкий снег, тающий на щеках. В руках у меня был небольшой пакет с новыми красками — я уже обдумывала, какую зимнюю магическую иллюстрацию нарисовать к Рождеству. Что-то уютное. Что-то с огоньками. Может, летающие фонари и снежные совы…

— Агата.

Голос — бархатистый, низкий, слегка приглушённый, с идеальной дикцией. Тот самый. Я остановилась и обернулась.

На краю переулка, под вывеской старого кафе с обледенелыми фонарями, стоял он. Мой дедушка. Одет, как всегда, безупречно: тёмная мантия, кожаные перчатки, шарф с изумрудной полоской. Выглядел как памятник самому себе — высокий, прямой, будто годами точил осанку, как меч. И этот его взгляд — он смотрел… мягко. Почти растерянно. Грустно.

— Не хочешь присесть? — кивнул он в сторону уличного кафе. На веранде, несмотря на прохладу, стояли два кованых столика, чуть припорошенные инеем. Под столами жарко пыхтели зачарованные грелки, от которых поднимался лёгкий пар.

Я моргнула. Промолчала. Потом пожала плечами:

— Погода… располагает, — буркнула и подошла. Ну да, почему бы и нет. Разве я не заслужила бесплатный торт за чужой счёт?

Мы уселись. Он жестом подозвал официанта, заказал чай, тарталетки и какую-то карамельную штуковину, название которой звучало как заклинание из учебника по зельям.

— Ты… как себя чувствуешь? — спросил он после паузы, явно не очень уверенно.

Я пожала плечами, отламывая кусочек пирожного. Оно оказалось с грушей, мягким кремом и хрустящей корочкой. Отлично сбалансированное и невероятно вкусное.

— Нормально. Спасибо за пирожное, — кивнула я деловито.

Он смотрел. Пристально, но не оценивающе. Просто — внимательно. Так, как смотрят те, кто хочет сказать много, но не умеет начинать с малого.

— Я просто хотел… поговорить. Думаю, нам стоит узнать друг друга получше. Я всё же… — тут он запнулся, но всё равно продолжил, — твой дедушка.

— Да? — переспросила я, подняв бровь. — И что это меняет?

Он чуть напрягся. Губы дрогнули, но не ответил. Только отложил чашку на блюдце и опустил взгляд. Почему-то именно сейчас этот истинный холодный аристократ напоминал отца в те моменты, когда он был не очень уверен в том, как вести себя со мной.

Я не спешила продолжать разговор. Я жевала, спокойно разглядывая проходящих мимо людей, и лишь изредка кидала на Самуэля взгляд.

В его лице мелькала та боль, которую я уже видела в магазине в ту первую встречу. Боль человека, который видит лицо любимой жены, которую похоронил много лет назад. И вот теперь, когда я сижу напротив — он не знает, как начать разговор и не нарваться на привычную колкость от вредной рыжей девочки, которая наотрез отказывается идти на контакт.

— Скажу честно, — я вытерла рот и руки салфеткой — умудрилась испачкаться, — я не думаю, что нам вообще стоит пытаться наладить какие-то отношения.

Он поднял на меня взгляд. Настороженный, неодобрительный, с каким-то внутренним протестом.

— Почему нет? Никогда не поздно начать.

Я вздохнула.

— Знаете, мистер Бакли, — я упорно отказывалась называть его как-то иначе, — я могу сейчас устроить детскую драму-истерику, вроде: «Как ты мог отказаться от меня?! Зачем хотел отдать маглам? Почему выгнал папу из дома?» — дед даже слегка вздрогнул и выглядел очень удивлённым. — Да-да, отец рассказал мне об этом.

— Агата…

— Не перебивайте, — у меня не было желания долго здесь оставаться, и я решила побыстрее расставить все точки над «i», — мне, если честно, всё равно. И на вас, и на ваши причины. Вы для меня — чужой человек. Всё, что произошло между вами и папой, решайте, пожалуйста, без моего участия.

— Агата, ты просто ещё слишком мала и не понимаешь некоторых вещей, — Самуэль сейчас как никогда был похож на отца, несмотря на уверенный голос. Казалось, что даже трость он крепче сжал, чтобы не начать поправлять рукава, как это делает Оскар.

— Я знаю, что очень похожа на вашу покойную жену, сэр. И знаю причину, почему вы не хотели принимать ребёнка, вроде меня. Только вот как в жизни бывает: решил избавиться от неприятного факта, а этот «неприятный факт» перенимает генетику бабушки, а не матери. Хотя, характер, наверное, у меня всё же матери, — конечно же, я не стала говорить, что это всё моё из прошлой жизни принесённое.

— Что ж, раз ты знаешь правду, то должна понимать, что у взрослых не всегда есть выбор. Иногда им приходится поступать… — он явно подбирал слова, — не так, как хочется.

Я откинулась на спинку стула и какое-то время молча разглядывала его. А потом, до того, как он успел заговорить, я протянула:

— Поступать не так, как хочется… А вы, сэр, когда-нибудь задумывались, почему именно так поступил отец? Почему забрал меня, не разрешил отдать маглам, не оставил? — я не глядя взяла новую салфетку со стола и стала складывать из неё розочку. — Я вас уверяю, он это сделал не от большой любви к своей дочери, не от того, что был рад, что стал отцом. Да он, пока я на семилетие не попала в больницу, избегал меня, как дементор патронус.

— Больницу? — немного нахмурившись, переспросил Самуэль.

— Результат стихийного выброса. Неважно, — я отмахнулась, продолжив складывать бутон. — Все его действия, все его поступки — это результат вашего воспитания. Вы научили его тому, что семью нельзя бросать. Вот он и не бросил.

Я положила на стол сложенную на скорую руку весьма кривую розочку. Пальцы так и чесались применить к ней немного магии, но я не стала.

— Вы должны понимать, что он обиделся не на то, что вы не приняли его дочь, а на то, что вы, во-первых, не приняли его выбор, а, во-вторых, пошли против того, чему всю жизнь его учили. Папа не столько обижен на вас, сколько разочарован.

Я встала, поправила тёплую мантию, забрала пакет со своими покупками и уверенно пошла к выходу с террасы. Но, сделав пару шагов, обернулась.

— И, пожалуйста, больше не приходите в магазин. Вы расстраиваете отца. Он делает вид, что нет, но я вижу. Всего доброго, сэр.

Он молчал. Даже не кивнул сразу. Просто смотрел. А потом — медленно, почти торжественно — склонил голову, прощаясь.

***

Год шёл к финалу. До одиннадцатилетия оставалось совсем немного. В целом, жизнь не менялась: работа, магия, рисование, поездки.

Но! В искусстве я откопала настоящую бездну. Заграничные книги — особенно из восточных стран — открыли передо мной горизонты. Магические картины умели всё: лечить, проклинать, укреплять волю, усыплять разум. Из минусов: большая часть таких картин была строго запрещена на территории магической Англии. Из плюсов: Поляна находилась в Швейцарии.

Да вообще, дом, находящийся за пределами Британских островов, невероятно помогал в провозе контрабанды. Да-да, именно контрабанды. Не всяких зелий, ингредиентов и чешуи дракона на продажу. Нет. Большая часть книг, привозимых из путешествий, к сожалению, была запрещена на территории Англии, но никто не запрещал напрямую доставить их домой в Швейцарию. Что было по законам в самой Швейцарии, я знать не знала и узнавать, если честно, не хотела.

Да чего стоил только один кавёр-самолет из Индии. Летающие ковры очень распространены в арабских странах и даже в Африке. Но были запрещены в Англии. Официальная причина: поддержка отечественного производителя мётел. А неофициальная… а хрен её знает. Может, чтобы не составлять конкуренцию мётлам. А может это было бы запарно для Департамента Магического Транспорта: зарегистрировать, проверить, протестировать. Так что ковёр-самолёт у меня был, а вот показывать его кому-нибудь в Англии было опасненько.

А ещё был дедушка… И он не сдавался.

На каждый праздник — десятый и одиннадцатый день рождения, Рождество, день рождения отца, — приносил в магазин подарки. Всегда аккуратно упакованные, с бантиками. Я с широкой, сияющей улыбкой принимала:

— Спасибо большое, сэр! До свидания, сэр! — и закрывала дверь перед его носом.

Оскар в эти моменты отворачивался, якобы протирая полки, и умирал от сдержанного смеха. А я делала вид, что не замечаю. Хотя, конечно, замечала: с каждым визитом отец всё меньше напрягался. Всё меньше сердился. Может, их примирение уже не за горами?

И вот. Одиннадцать. День рождения. И — письмо. Из Хогвартса.

Письмо принесла сова. Обычная, не слишком крупная, с выражением лица «меня заставили». Села на окно в гостиной, посмотрела на меня так, будто я лично задолжала ей жизнь, и выставила лапу.

— Ну, здравствуй, посланник судьбы, — вздохнула я, подходя.

Развязав ленточку, я осторожно развернула плотный пергамент. Герб. Печать. Обычные формальности. Всё, как в книжке.

Я ожидала… не знаю. Всплеска. Эмоций. Какого-то триумфального внутреннего хора с литаврами и фанфарами. Но было просто… приятно. Спокойно. Почти буднично. Ведь я точно знала — письмо будет. Это факт. Я за сутки умудрялась нарушить запрет на колдовство несовершеннолетним вне школы раз по тридцать, а то и больше.

— Пришло, — сказала я, выходя на кухню, где отец колдовал над утренним чаем.

Он обернулся, и его глаза — честно, он пытался это скрыть — вспыхнули.

— Правда?

Я кивнула, показывая письмо. Он подошёл, взял его с осторожностью, будто это было не письмо, а разрешение на путешествие в космос. Сова перелетела на кухню, нахохлившись. Наверное, летела через пол-Европы, чтобы вручить мне официальное приглашение в самую престижную школу Британии.

— Жалко её, — сказала я, кивая в сторону птицы. — Столько пути ради того, чтобы вручить письмо. Можно было и тебе в цветочный передать, а не мучить беднягу.

— У нас нет совиного печенья, но есть немного сырого мяса, — сова явно восприняла такое предложение максимально положительно.

В общем, если говорить честно — я думала, я взорвусь от счастья. Но вместо фейерверка внутри было ровное, почти деловое: да, так и должно быть. У меня всё ещё оставалась возможность не идти — остаться на домашнем, углубиться в магическое искусство, добить свой эксперимент с магическими полотнами…

Но.

Когда перед носом маячит канон, и ты знаешь, что там, в коридорах Хогвартса, по графику уже шныряют Поттеры и Малфои, как-то… не хочется сидеть дома.

Я не собиралась себе врать. Я туда хотела. По-настоящему. Не чтобы участвовать в весёлых приключениях, а чтобы хоть одним глазком на них глянуть. Но, после пятого курса, скорее всего, всё же оставлю школу — там будет не безопасно.

В общем, мы с Оскаром спокойно, чинно и размеренно отправились по магазинам. Сначала — строго по списку. Потом — по импульсам. Потом — по принципу «ну а почему бы и нет, я же иду в Хогвартс на год». А потом — пошли на Верхнюю улицу.

Да, я выпендрилась. Признаю. Прямо-таки с удовольствием.

— И зачем тебе четыре разные чернильницы, Агата? Вполне хватит и одной неразбиваемой, — удивился Оскар, глядя, как я рассматриваю очередное магическое произведение стеклянного искусства с таким трепетом, будто это не чернильница, а моя первая любовь.

— Потому что я, папа, изящная, утончённая, творческая личность, — произнесла с каменным лицом, размышляя, а не взять ли ещё и пятую в изумрудном оформлении.

Купила. Чернильницы. Пять. С инкрустацией. Купила перья — самопишущие, проверяющее ошибки, переписывающее текст, и одно просто очень красивое, бесполезное, но вырви-глаз-какое-оно-перламутровое. Ну, не сдержалась. Ну, захотела. Ну, разрешила себе… за деньги отца.

Разумеется, палочку мы покупали у Оливандера. Ну а как иначе? Где ещё покупать волшебную палочку, если не в самой старой, скрипучей лавке Косого переулка, где, по слухам, пыль покрывает не только прилавки, но и самого хозяина?

Отец, как ни странно, стоял рядом в лёгком напряжении.

— Па, что-то не так? — удивилась я.

— Надеюсь, что нет, Агата, — поправив рукава, ответил Оскар. — Надеюсь, что нет.

Старик Олливандер вынырнул из полумрака с такой внезапностью, что я невольно дёрнулась.

— Добро пожаловать, мисс…?

— Агата. Агата Бакли.

— Мисс Агата. Приятно! Очень приятно!

— Взаимно, — кивнула я, пока он разглядывал меня.

— Как понимаю, вы пришли за своей первой палочкой? — я кивнула. — Тогда давайте начнём, — произнёс он, и началась та самая процедура подбора палочки, про которую я читала не один десяток раз.

Первая палочка — слишком резкая. Почувствовала, как её кончик дрожит в руке, будто от отвращения. Вторая — отказалась работать вовсе, как ленивый кот. Третья — выстрелила искрами, опалив потолок.

— Хм, — пробормотал Олливандер, — а вот теперь…

Он протянул мне узкую, тёмную палочку с мягким изгибом. Я взяла её в руку.

Сразу стало тепло. Лёгкое свечение пробежало по древесине, мягкое, но уверенное, как утреннее солнце в пасмурный день. Палочка словно вздохнула, оказавшись у себя дома.

— О, как быстро! — удивился Оливандер. — Четвёртая. Почти рекорд. Груша. Двенадцать с четвертью дюймов. Гибкая. Сердцевина — перо феникса.

— Груша? — переспросила я.

— Да-да. Очень хорошая древесина. Подходит тем, кто стремится к творчеству, красоте и добру… хотя интерпретации могут быть разные, — он многозначительно посмотрел на меня. — А перо феникса… ну, что ж, сердцевина капризная. Это материал волевых, упрямых и опять же творческих личностей.

Я рассматривала свою палочку с немалым удовольствием, а потом спросила:

— Вы сказали, что четвёртая — это почти рекорд. А какой рекорд?

— О, рекорд — с первой попытки.

— С первой? Тогда почему четвёртая почти рекорд? Это же не вторая и даже не третья попытка.

— О, юная мисс Агата, порой покупатели проводят в моём магазине не один час, пока палочка не выберет их. Так что четвёртая попытка — это достаточно быстро.

— Ну что, — я посмотрела на отца. — Вроде бы всё в порядке, — отец кивнул.

— Поздравляю, мисс Агата, — проговорил Олливандер с лёгким поклоном. — Ваша палочка нашла вас. С вас 7 галлеонов.

Уже после, дома, я узнала почему был напряжён отец, но об этом позже.

***

Я довольно быстро пришла к выводу: если ты живёшь так, как живут попаданцы в фанфиках, — ты не волшебник. Ты магл с палочкой. Серьёзно.

Примеры. Пошёл дождь — сразу магия. Промочил ноги — магия. Несёшь покупки — опять магия. Чихнул, заболел, споткнулся — всё решается заклинанием. Становится не жизнью, а автоматическим набором триггеров: событие — чары. Если ты колдуешь при каждом удобном и неудобном случае, без пауз и без здравого смысла — ты не волшебник. Ты просто лентяй на заклинаниях. Синдром волшебной кнопки.

Почему я так уверена? Потому что большинство окружающих магов так не делают. Если болеют — идут в аптеку. Покупают зелья. Или в Мунго. Не варят сами, не заклинают сопли. Пошёл дождь — достают зонт. Иногда — маггловский, складной. Без самоподдерживающейся антимокроты. Покупки? Несут. В сумках. В руках. Кто-то даже спотыкается на ступеньках. Никто не уменьшает все пакеты до мизерных размеров, только в крайних случаях, или не заставляет их парить над плечом.

Водоотталкивающие чары на одежде? Да, видела. Один-два раза. И то в Америке. Хотя там больше распространены чары зонта, который создаётся прямо из палочки. Выглядит красиво, должна признать. А в Лондоне — вон, человек стоит, капюшон надевает, и всё. Чары? Какие чары? Не царское это дело.

И вот именно тогда я поняла: мир магии — это не мир чудес. Это мир обычных людей, у которых есть пара фишек. У кого-то зелья. У кого-то чары. У кого-то — коллекция бабушкиных артефактов. У каждого — по несколько магических привычек. Всё остальное — рутина.

А если вдруг встречаешь кого-то, кто колдует на каждый шаг, по каждому вдоху? Даже не сомневайся. Моя ставка: попаданец. Сто процентов.

И это я. Человек, что на каждый чих ищет в своих блокнотах чары. Пожалуй, единственное ограничение: мне пока нельзя прилюдно колдовать, а то бы и на улице магичила по пустякам.

***

А к двадцатым числам августа отец запланировал ещё одну поездку. Пятидневку, как мы это называли. В Китай. Повторно. А точнее, в третий раз. Потому что, во-первых, чай (для меня), во-вторых, снова чай (для меня), а в-третьих — магическая художественная литература, способная вырвать душу из человека и приклеить её к холсту, причём буквально. Правда такая литература запрещена и в самом Китае.

По легенде, где-то в горах всё ещё хранятся манускрипты, в которых описываются техники рисования, через которые можно не просто нарисовать, а создать новую жизнь. Существо, что сможет покидать портреты. Более того, в тех же легендах были упоминания о том, как таким образом воскрешали умерших близких. Правда, конец у таких историй был один — глупого художника убивали его же портреты, ибо это была уже художественная некромантия.

А вообще, если назвать на угад любую страну то с высокой вероятностью я там была. Да, всего на пять дней (в некоторых странах больше, ведь ездили мы туда ни раз), но была.

Поездка ещё была впереди, а я тем временем засела за свои старые записи.

Да, да, я их всё-таки закончила и сохранила. А точнее спрятала эти результаты многочасовых мучений моих бедных пальчиков. К моему глубокому удивлению — и лёгкой панике — я обнаружила, что запомнила не то, что считала важным, а то, что почему-то считала пустяками.

Диалоги второстепенных персонажей? — помню дословно. Кто с кем сидел в классе трансфигурации в третьей книге? — пожалуйста. А что там было с ключевыми сюжетами войны, хронологией событий — беда. Разве что совсем крупные моменты помнила. Так что я была очень, очень рада, что всё-таки не поленилась это записать.

Учитывая скорость чтения и свободное время я уже чётко знала: я уложусь. Всё перечитаю. Освежу. Запомню. И в поездку поеду готовая, а не: «И, конечно же, я забыла про этот важный эпизод, ведь это было аж в прошлой жизни».

Перед поездкой в Китай мы с Оскаром пошли в банк. Да, в Гринготтс. Потому что, даже если наша поездка планировалась в магическую часть мира, Оскар не мог не зайти к маглам. Принципиально. Ну а вдруг там вырастили новые виды цветов, о которых он ещё не слышал, или — о чудо! — реконструировали события магловских войн, которые шли где-то в средневековье.

Мы зашли. Оскар пошёл к гоблину обменивать деньги на маггловские фунты, а я осталась чуть в стороне — рассматривать этих существ.

«Почему ни один попаданец, вот ни один, никогда не пишет о пальцах гоблинов? Все всегда: «Ах, как они уродливы! Ах, как страшны! Ах, какие зубы!» Но, простите меня, их пальцы — это нечто».

Длинные. Как паучьи лапки. Тонкие, как тростинки, и при этом подвижные, как змеи. Они держали перья так, будто каждый из них — наманикюренная ведьма-бухгалтер. Вот честно — ассоциация с девушками с полуметровыми ногтями, которые в прошлой жизни пытались на лекции писать шариковой ручкой.

Я чуть не расхохоталась. Но сдержалась. Смеяться в лицо гоблину с наточенными зубами — это не стратегия. Это суицид.

И тут ко мне подошёл Оскар. Посмотрел как-то… странно. С подозрением.

— Агата, ты… не отходила никуда? — спросил он, оглядывая меня, но переводя взгляд в зал.

— Эм… нет? — я сбавила иронический градус и прямо-таки насторожилась. — А что?

Он ещё раз осмотрел зал, потом чуть пожал плечами, будто отгоняя мысль.

— Просто мне показалось… я слышал ту странную фразу, Агата, которую ты мне когда-то сказала.

— Какую ещё фразу? — прищурилась я.

— Ну, что-то вроде… «да будет у вас много денег и много крови врагов». Или как-то так. Ладно, пошли.

Мы вышли из банка, а я старалась вспомнить, как дышать.

Так.

Так. Так-так-так.

Такая фраза не просто нехарактерна для здешнего мира. Её вообще не существует в здешних реалиях. Ни у магов. Ни у людей с обострённым чувством юмора. Ни у, тем более, магглов. Такую фразу мог сказать только кто-то вроде меня.

Попаданец.

Стараясь сохранить лицо, я обернулась к банку и как будто бы мельком осмотрела внутреннее помещение, никого особенно не выделяя. Но сердце уже сжималось. «Надеюсь, отцу просто послышалось».

Дальше всё пошло по плану. Поездка. Портал. Чемодан. Китай. Мы выбрали два не самых очевидных туристических города — Гуйлинь и Сучжоу (конечно же, Оскар не отказался от посещения маглов). Один — горы и водные пейзажи, другой — старинные сады и архитектура. Настоящий восточный рай на фоне хрустящих булочек и съедобных трав, которые на вкус напоминали одновременно куркуму, мяту и хрен.

В магической части я затарилась литературой. Особенно по художественным чарам. Я взяла себе это всё на заметку. Прямо жирным шрифтом в блокноте написала: «Проверить восточные техники. Особенно опасные. Может пригодиться. Или развлечёт».

Вернувшись домой, я открыла ящик тумбочки и, как гоблин с приступом бухгалтерской мании, пересчитала все свои сбережения.

— 537 галлеонов, 15 сиклей, 24 кнатов, — вслух произнесла я с гордой интонацией, обращённой в пустоту.

— Хвастаешься? — донёсся голос явно улыбающегося Оскара, проходящего мимо моей комнаты в свою.

— Нет. Просто фиксирую исторический момент!

И это все мои накопления, что я упорно отказывалась класть на хранение в банк. С семи до одиннадцати лет. Четыре часа в день. Два выходных в неделю, и пять отпускных в месяц. Минимум трат — в основном из кошелька отца. Я — дитя капитализма. Или феодализма. Тут ещё спорно. И вот результат! Почти 538 галлеонов!

Но, увы, как только начинаешь сравнивать сумму с реальностью — становится не так весело. На эти деньги можно оплатить… ну, лет пять обучения в Хогвартсе, и то только необходимый минимум. И при этом — отец довольно часто делает больше выручки за месяц. А в феврале (день Святого Валентина) и в декабре (Рождество) делает рекордные 1200–1500 галлеонов чистой прибылью.

А это ведь только магазин. А ещё у него — дивиденды с роз. Точнее, с хрустальных роз. Но они не единственные. Просто самые раскрученные. Другие его растения были куда менее эффектны, но всё равно записаны в ботанических кругах как «ценные». Где-то свойства усилил, где-то новый вид вывел, где-то уменьшил негативные эффекты для дальнейшего использования в зельях.

И вот тут я поймала себя на мысли: «Ага, значит, быть гениальным ботаником — прибыльно. Надо запомнить. Вдруг во мне тоже генетическая тяга к растительному бизнесу?»

Подумала.

«Хотя нет. Я лучше проклятия рисовать научусь. Ну, или полотна 18 плюс».

***

На перрон девять и три четверти мы с Оскаром добирались… по-модному. То есть через магловский Лондон. Без аппарации (потому что папа не умеет), без портала (потому что нет его), без каминной сети (потому что…).

— Почему? — спросила я, когда мы шли окружённые толпой туристов.

— Просто… хочется прогуляться, — ответил отец, опуская руки в карманы брюк. — Да и… — он не договорил. Но я поняла. Ему хотелось растянуть время.

Прощание с отцом не было слезливым. Никаких: «А если тебя будут обижать — пиши! А если ты вдруг влюбишься — не забудь, кто тебя кормил!» Нет. Мы стояли у края платформы, где пыхтел поезд, и отец… волновался.

— Не теряй палочку, — бурчал он. — Не прячь её на дно сундука. Держи всегда с собой. Если вдруг используешь свою уникальную силу, тут же доставай палочку. Пусть лучше думают, что ты ей колдовала.

— Пап, я её спрячу под подушку и буду носить в кармане мантии, обещаю, — кивала я, подавляя улыбку.

— И не забывай про блокноты, Агата. Записывай заклинания. А когда приедешь домой, покажешь, что новенького выучила, — и добавил уже тише в сторону, — если осталось ещё что-то, что ты не пробовала колдовать.

— Конечно, папа. В блокнотах будет всё-всё новое, что я выучу.

— И пиши, хоть иногда, — а это уже прозвучало как-то грустно.

— Пап, в школе есть совы. Я смогу писать хоть каждый день. Но сразу предупреждаю, мне временами будет лень.

— Временами? — Оскар так по-доброму улыбнулся, даже не усмехнулся. Пожалуй, он на самом деле стал куда лучше меня понимать.

— Ладно, не временами, но я всё равно постараюсь писать почаще. Да и сквозное зеркало всегда со мной, — я показательно похлопала себя по груди, где и висел этот артефакт.

Он всё ещё пытался держаться спокойно. Держался — на удивление долго. Пока на платформе не появился он.

— Ой, да ладно, — выдохнула я.

Оскар проследил за моим взглядом и нахмурился. Совсем чуть-чуть.

— Конечно, он пришёл.

Дедушка возник, как мрачный хранитель семейных традиций. Мантия, трость, взгляд, в котором было и благородство, и сто грамм аристократического осуждения. Он приблизился неторопливо, словно он — не человек с попыткой искупить вину перед сыном и внучкой, а магический лорд, отправляющий последнего наследника в экспедицию на край мира.

— Агата, — кивнул он. — Позволь пожелать тебе удачи на новом этапе жизни.

— Спасибо, — сухо ответила я.

— Будь дисциплинирована, внимательна и предусмотрительна.

— Постараюсь.

— И… — он бросил короткий взгляд на Оскара. — Не думай о мальчиках раньше времени.

Это был подъе… подкол. Все здесь были в курсе юношеских похождений Оскара и их последствий. Отец нахмурился и недовольно посмотрел на Самуэля, а я не удержалась. Громкий смешок вырвался раньше, чем я успела прикрыть рот рукой. Оскар перевёл на меня обиженно-расстроенный взгляд побитого щенка, который не ожидал такого предательства. А вот дед одобрительно улыбнулся.

— Ну, ладно, папа, — я обняла отца. — Не волнуйся. Напишу. Вернусь. Всё будет в порядке.

— Будет, — хрипло кивнул он, прижимая меня крепче к себе.

Дедушка между тем протянул мне сумку на завязках — из какой-то приятной на ощупь плотной ткани, покрытой тонкой серебряной вязью.

— Полезности для Хогвартса, — сказал он. — Скромный вклад.

— Спасибо. До свидания. И, мистер Бакли… — я поманила его пальцем и,когда он наклонился, сказала ему на ухо, — расстроите папу — вернусь и сяду в Азкабан за непреднамеренное убийство на почве гнева.

Он не ответил. Только важно кивнул.

Быстро чмокнув отца в щёку, я забежала в вагон и устроилась в купе буквально в последние минуты, как истинный магический спринтер. И — о, удача! — оно оказалось пустым. Ни шебутных первогодок, ни старшекурсников с полными ртами лягушачьих драже.

Я убрала чемодан, аккуратно поставила пакет рядом и, сев, откинулась на сиденье.

— Ну что, — сказала я себе. — Погнали.

Поезд тронулся с лёгким рывком, и сквозь стекло я увидела, как перрон медленно пополз назад, исчезая в дымке пара.

Купе оставалось пустым, и, признаться, это меня только радовало. Слишком уж спокойно было внутри, без надобности поддерживать светскую беседу с незнакомыми детьми. Я не была уверена, что смогу поддержать разговор с ровесниками своего тела. Ведь за годы жизни в этом мире мой круг общения составлял отец, блондиночка в магазине и дедушка.

Минут через тридцать меня посетила одна очень мирская мысль — сходить в туалет. Ладно, полчаса в поезде — уже как-никак повод размяться. Я вышла в коридор, закрыв за собой дверь купе, и двинулась вперёд. Быстренько сделав все свои дела, я пошла обратно. И тут…

Бах.

Из соседнего купе буквально вылетает кто-то — и со всего размаха врезается в меня. Я от неожиданности чуть не отлетела в противоположную стенку, но инстинктивно подхватила тело и еле удержалась на ногах. Подняла глаза — и зависла.

Рыжие волосы, лицо в веснушках, нос красноватый, будто вот-вот заплачет, глаза голубые и… наполненные слезами? Одежда — мятая, потёртая, и от неё веет отчётливым отчаянием.

— Ой… прости… я… я не хотел… — пробормотал мальчик, торопливо вытирая глаза рукавом.

— Всё нормально, — буркнула я, глядя на него как на оживший баг. — Ты… э… в порядке?

Он кивнул. Очень неуверенно. И отвернулся, будто хотел провалиться сквозь пол прямо на рельсы. Я перевела взгляд на купе, из которого он вылетел.

На сидении у окна был мальчик. Лицо — шокированное, в глазах — абсолютное недоумение, граничащее с потрясением. Круглые треснувшие очки. Гарри Поттер — тот самый, канонически взъерошенный, худощавый, с зелёными глазами, в которых, как и полагается по классике, затаилась магия, судьба и чуть-чуть отчаяния. Он продолжал смотреть перед собой, будто бы пытаясь понять: «Что сейчас произошло?»

Я перевела взгляд туда, где по канону должен был сидеть Рон. И поняла, что галлюцинации у меня, похоже, начались.

На соседнем сидении сидела девочка. Радужные волосы. Один глаз голубой, другой серый. Мантию на ней, видимо, шили эльфы в позолоченных напёрстках. Она держала спину прямо и сложила руки на коленях так, как будто бы рядом фотограф из «Пророка» делал фотографии для первой полосы.

Пока я офигевала от нарушения норм повествования, её взгляд лениво скользнул по мне и Рону. Потом — вернулся к Гарри. Она медленно моргнула и проговорила тоном, каким обычно обращаются к прислуге:

— Вообще не обращай на это внимания, Гарри.

Это, между прочим, было почти рыдающее рыжее дитя рядом со мной. Она даже головы к нему не повернула. Вместо этого — продолжила тотальный игнор и снова обратилась к потрясённому Поттеру:

— А так, я всё ещё не представилась, как полагается. Меня зовут Мэриам Стюарт, для друзей — просто Мэри Сью.

Я моргнула.

Один раз. Второй. Глюк не исчез.

---------------

Арты: прекрасное дорогое перо и Мэриам Стюарт

---------------