«Пальчики» Достоевского

Если ты никогда не поднимал вес в 100 килограммов, то тебе и не придёт в голову это делать без подготовки. Однако же с Достоевским каждый интеллектуальный дрыщ пытается взять этот вес. Я пойду той же дорогой, но попробую не наступать на грабли, а возьму их с собой.

Иллюстрация моей ученицы Юлии Бирюковой к «Мальчику у Христа на ёлке»

Известный достоевсковед Татьяна Касаткина писала: «Давно стало банальностью высказывание о глубине и о силе воздействия произведений Ф. М. Достоевского». И я задумалась: а как это воздействие получается осуществить с помощью текста?

Поэтому ниже расскажу о форме произведения, филологической технике автора, поэтике.

1. Рамочная композиция

Рамка в узком значении — композиционный приём, особенностью которого является то, что он сращён с сюжетогонным мотивом «спасения от опасности или бедствия». Характерная особенность обрамления — наличие сюжета с определённым конфликтом, который служит поводом к рассказыванию историй. Чаще всего интрига рамки строится на стремлении обрести спасение от какой-либо опасности.

Ф. М. начинает и заканчивает рассказ «окантовкой» из своих мыслей о том, произошло ли это на самом деле или писатель это выдумал. Посмотрите:

«Но я романист, и, кажется, одну „историю“ сам сочинил. Почему я пишу: „кажется“, ведь я сам знаю наверно, что сочинил, но мне всё мерещится, что это где-то и когда-то случилось, именно это случилось как раз накануне Рождества, в каком-то огромном городе и в ужасный мороз.

Мерещится мне, был в подвале мальчик…

[…]

И зачем же я сочинил такую историю, так не идущую в обыкновенный разумный дневник, да ещё писателя? А ещё обещал рассказы преимущественно о событиях действительных! Но вот в том-то и дело, мне всё кажется и мерещится, что всё это могло случиться действительно, — то есть то, что происходило в подвале и за дровами, а там об ёлке у Христа — уж и не знаю, как вам сказать, могло ли оно случиться или нет? На то я и романист, чтоб выдумывать».

Автор представляет нам здесь двоемирие. Избражённое пространство отчётливо разделяется на две сферы. С одной стороны, автор описывает реальный мир, в котором, к сожалению, умирают дети, на которых всем плевать и в смерти которых виноваты родители. И так всегда было, есть и будет, пока жив род человеческий. С другой стороны, чтобы не сойти с ума от этой боли, автор выдумывает (или нет?) дивный мир на небесах, в котором все дети счастливы, у них есть мамы, все друг друга любят, дарят ласку, обнимаются и целуются, смеются от радости:

«и кругом всё куколки, — но нет, это всё мальчики и девочки, только такие светлые, все они кружатся около него, летают, все они целуют его, берут его, несут с собою, да и сам он летит, и видит он: смотрит его мама и смеётся на него радостно».

Двоемирие, как и рамка, классический приём начиная ещё с эпохи романтизма. Вот в «Мцыри» Лермонтов показывает нам заточение в монастыре и стремление к свободе; в «Незнакомке» Блок противопоставляет бессмысленность, рутинность и серость бытия и «берег очарованный и очарованную даль» (обратите внимание: он, как и Ф. М., пользуется приёмом гротеска, говоря в ремарке: «Иль это только снится мне?»); в «Жирафе» Гумилёв, утешая барышню, заводит песню про экзотические страны в противовес тусклой обыденности. Проблема лишь в том, что реальному и идеальному миру никогда не суждено столкнуться.

2. Художественное пространство

Принято считать, что в «Мальчике у Христа на ёлке» изображено три уровня: подземный мир, земля и небо. Посмотрите на иллюстрацию из книги Лавлинского (не Захарии):

1) Подвал

Этому месту Ф. М. уделяет особое внимание: он даёт множество художественных деталей, именно отсюда начинает своё приключение мальчик.

С одной стороны, подвал — это место, которое находится под землёй. Здесь произошла трагедия: умерла мама мальчика — ну чем не ад?

Но в христианском ли смысле этот «подземный мир»? Как мог очутиться ребёнок в аду? Давайте обратимся к тексту.

«Мерещится мне, был в подвале мальчик, но ещё очень маленький, лет шести или даже менее. Этот мальчик проснулся утром в сыром и холодном подвале. Одет он был в какой-то халатик и дрожал».

«…вдруг, нашарив на нарах свой картузишко…»

Если мы посмотрим на иконы Христа во младенчестве, мы увидим мальчика «лет шести или даже менее» в «каком-то халатике». В этом же халатике и картузишке мальчик Достоевского выйдет на улицу в рождественский мороз.

Отсюда следует и предположение многих исследователей о том, что автор создаёт здесь, внизу, под землёй, образ разорённого вертепа.

Словарь русского языка даёт три определения слову «вертеп»:

1. Пещера (устар).

Мы с вами говорим о святочном рассказе, а в православии вертеп — пещера, где родился Иисус: «В нескольких шагах от монастыря Вифлеемского показывают вертеп, где, по преданиям, Пресвятая Богородица укрылась с младенцем Иисусом на несколько дней до бегства своего в Египет, при слухе о жестокостях Ирода; он называется млечным».

2. Убежище преступников, развратников; притон.

3. Распространённый в старину передвижной кукольный театр для представления пьес религиозного и светского содержания.

Остановимся на первом определении. Если вы сходите в церковь в Рождество, то увидите инсталляцию, подобную этой:

Рождественский вертеп в кафедральном Александро-Невском соборе, Симферополь, 7.01.2025

Как мы видим, посмотреть на младенца Иисуса пришли волхвы, рядом с яслями сидят Мария, Иосиф, повитуха (иногда на иконах их две, ниже будет икона), иногда изображаются ангелы. Много людей, животных, все окружили младенца вниманием, интересом, теплом, уважением.

Что же происходит в подвале Достоевского?

Пустота:

«Хозяйку углов захватили ещё два дня тому в полицию; жильцы разбрелись, дело праздничное», «а оставшийся один халатник уже целые сутки лежал мёртво пьяный, не дождавшись и праздника», «В другом углу комнаты стонала от ревматизма какая-то восьмидесятилетняя старушонка, жившая когда-то и где-то в няньках, а теперь помиравшая одиноко, охая, брюзжа и ворча на мальчика, так что он уже стал бояться подходить к её углу близко».

Итак, всё-таки вертеп разврата? Как всегда у Ф. М. здесь нет однозначности и можно вернуться ко второму определению «вертепа»: хозяйка в полиции, вместо Иосифа — алкаш-азиат, вместо повитухи, которая должна заботиться о младенце, — ворчливая, умирающая и пугающая ребёнка старуха (но даже здесь Ф. М. использует уменьшительно-ласкательный суффикс — «старушонка», — о чём позже).

Холод:

«Дыхание его вылетало белым паром, и он, сидя в углу на сундуке, от скуки нарочно пускал этот пар изо рта и забавлялся, смотря, как он вылетает». «Очень уж здесь холодно… потом дохнул на свои пальчики, чтоб отогреть их».

Эти «пальчики» мы встретим в тексте рассказа ещё четыре раза, и ещё три раза — «ручки». Мотив дыхания встречается на протяжении всего рассказа. По Писанию, младенца Иисуса своим дыханием согревали вол и осёл. Например, Димитрий Ростовский пишет: «Оба эти бессловесные животные, стоя у яслей, своим дыханием согревали Младенца, по случаю тогдашнего зимнего времени, и таким образом служили своему Владыке и Творцу». В финале же рассказа мальчик погибает от холода. Антитетичность подчёркивает также собака, которая — вместо тёплых и уютных вола и осла — воет весь день у выхода из подвала и пугает мальчика. Здесь и отсылка к стражу адовых врат в древнегреческой мифологии — Церберу.

Страх. На протяжении всего произведения, в том числе и в подвале, мальчик испытывает страх. Его пугают собака, старушонка, полицейский, барыня, большой злой мальчик, улицы маленького города, где он раньше жил. В нормальном мире, когда рождается ребёнок, всё вертится вокруг него, всё сделано так, чтобы ему не было страшно. Здесь же всё наоборот: весь мир оказался для него враждебным.

Темнота:

«Жутко стало ему наконец в темноте: давно уже начался вечер, а огня не зажигали».

По классике, вокруг царит мрак, который сменяется огнями большого города, когда мальчик выходит наружу, однако в котором фактически больше ничего не меняется. Если вернуться к христианским мотивам, когда родился Иисус, «в пещере засиял такой свет, что они не могли вынести его, а немного времени спустя свет исчез и явился младенец».

Трагедия:

«на тонкой, как блин, подстилке и на каком-то узле под головой вместо подушки лежала больная мать его…раз в десятый уже подходил разбудить свою маму…Ощупав лицо мамы, он подивился, что она совсем не двигается и стала такая же холодная, как стена».

Апофеозом всего этого является умершая мама мальчика.

Икона Рождества Христова Андрея Рублёва

На этой иконе мы видим и тонкую, как блин, подстилку, и свёрток под головой, и Мать, отвернувшуюся от Сына. «Нерушимая стена» — особый эпитет, присваивавшийся, как правило, изображениям Богоматери Оранты. Мария, символизирующая защиту («Радуйся, царствия нерушимая стено»), стала «холодной, как стена» — что противоречит самой её сути, «престоле огненный Вседержителя»

Мозаичная икона Божией Матери «Нерушимая стена», Софийский собор, Киев, XI век

Голод: Мама умерла, и теперь невозможно «припасть к её груди», а дом разорён: «Но ему очень хотелось кушать», «Напиться-то он где-то достал в сенях, но корочки нигде не нашёл».

Итак, в самом центре Петербурга находится разорённый вертеп, в котором лежит мёртвая мама и откуда выходит младенец в «халатике» и «картузишке» и идёт раздетым по улицам рождественского города…

2) Город

Здесь снова появляется антитетичное пространство: большой город, куда вышел мальчик, и родной его маленький город, откуда он приехал. Оба эти пространства, с одной стороны, похожи на подвал, где мальчик жил с мамой, но с другой — и вовсе не похожи.

Мотивы и образы постоянно пересекаются в этом маленьком рассказе. Снова появляются собаки, которые отсылают к той, что стоит у входа в подвал; а вот и пар от животных, который не греет мальчика, а лишь подчёркивает суровый рождественский мороз.

В художественном пространстве города появляется динамика сюжета: мальчик встречает на пути мужчину-полицейского, женщину — богатую барыню и другого ребёнка — большого злого мальчика. И никто из них не помогает нашему мальчику, а, наоборот, по градации увеличивая взаимодействие с ним, делает только хуже.

Блюститель порядка отворачивается, «чтоб не заметить мальчика». Когда я спрашиваю учеников, почему он так делает, они резонно отвечают: «Ну он же блюститель порядка, а мальчик в одном халатике на морозе — непорядок. С ним тогда придётся что-то делать, а кому этого хочется в Рождество?»
У барыни уже возникают подозрения, что мальчика нельзя просто выгнать, нужно усмирить свою совесть, но, разумеется, не помочь, а «помочь»: «…и вот опять видит он сквозь другое стекло комнату, опять там деревья, но на столах пироги, всякие — миндальные, красные, жёлтые, и сидят там четыре богатые барыни, а кто придёт, они тому дают пироги, а отворяется дверь поминутно, входит к ним с улицы много господ. Подкрался мальчик, отворил вдруг дверь и вошёл. Ух, как на него закричали и замахали! Одна барыня подошла поскорее и сунула ему в руку копеечку, а сама отворила ему дверь на улицу. Как он испугался!» Эту копеечку он, конечно, сразу выронил — обморозил пальчики.
Этот мир чужд нашему мальчику, но не другим детям: «а по комнате бегают дети, нарядные, чистенькие, смеются и играют, и едят, и пьют что-то. Вот эта девочка начала с мальчиком танцевать, какая хорошенькая девочка!» Позже, у Христа на ёлке, мальчик окажется именно в такой атмосфере, и эта ситуация снова станет прецедентной.
Большой злой мальчик стал довершением: «Вдруг ему почудилось, что сзади его кто-то схватил за халатик: большой злой мальчик стоял подле и вдруг треснул его по голове, сорвал картуз, а сам снизу поддал ему ножкой. Покатился мальчик наземь, тут закричали, обомлел он, вскочил и бежать-бежать, и вдруг забежал сам не знает куда, в подворотню, на чужой двор, — и присел за дровами: „Тут не сыщут, да и темно“».

Таким образом, автор подчёркивает жестокость и безразличие всех: взрослых мужчины, женщины и ребёнка — к нашему мальчику.

3) Ёлка у Христа

Когда мальчик прячется за дровами, внезапно он перестаёт чувствовать боль в ручках и ножках и думает, что он заснул — это и есть понятие гротеска, а не часто подразумеваемое под ним некое преувеличение:

«Как хорошо тут заснуть: „Посижу здесь и пойду опять посмотреть на куколок, — подумал мальчик и усмехнулся, вспомнив про них, — совсем как живые!..“ И вдруг ему послышалось, что над ним запела его мама песенку. „Мама, я сплю, ах, как тут спать хорошо!“»

Опытный читатель сразу понимает, что произошло с мальчиком «лет шести или даже менее», который одиноко ходит в январский мороз по Петербургу в одном халатике и не понимает, почему у него болят пальчики.

«Пойдём ко мне на ёлку, мальчик, — прошептал над ним вдруг тихий голос».

Обычно здесь я задаю вопрос ученикам: а чей это голос? Варианты ответов — особенно если не говорить им название рассказа — разные, но всегда оптимистичные: барышня, злой мальчик, блюститель порядка, иногда — мама. Думаю, это потому, что их детское сердце пока ещё не испорчено болью и потерями.

Взрослый читатель, конечно, осознаёт, что мальчика забрал Господь.

В своих заметках Достоевский упомянул стихотворение немецкого поэта Ф. Рюккерта «Ёлка сироты», в нём были такие строки: «Я — Христос, день рождения которого празднуют сегодня, я был некогда ребенком, — таким, как ты». Здесь складываются воедино все компоненты: рождественский вертеп, образ мальчика и голос Христа.

И опять же — излюбленный приём противопоставления. То, что мальчик не смог получить при жизни: праздник, красоту, ёлку, игрушки, внимание, любовь и маму, — он получил на небесах:

Проклятая проверка орфографии в гуглдоке не признаёт букву ё

3. Жестокий реализм

Ужасает в этом рассказе то, что, казалось бы, нет надежды. Когда умирает взрослый человек, это трагично, но когда умирает младенец «с нереализованным потенциалом», это трагично вдвойне. Ещё более ужасающе то, что на ёлке у Христа есть и другие младенцы.

— Мама! Мама! Ах, как хорошо тут, мама! — кричит ей мальчик, и опять целуется с детьми, и хочется ему рассказать им поскорее про тех куколок за стеклом. — Кто вы, мальчики? Кто вы, девочки? — спрашивает он, смеясь и любя их.

— Это «Христова ёлка», — отвечают они ему. — У Христа всегда в этот день ёлка для маленьких деточек, у которых там нет своей ёлки... — И узнал он, что мальчики эти и девочки все были всё такие же, как он, дети, но:

одни замёрзли ещё в своих корзинах, в которых их подкинули на лестнице к дверям петербургских чиновников;
другие задохлись у чухонок, от воспитательного дома на прокормлении — практика, когда финки брали сирот из детского дома за дотацию и не ухаживали за детьми должным образом, от чего те умирали. Похоже на восточных гостей в современной РФ (в Иркутске, у меня по-соседству, был такой «благотворительный дом», 100% жильцов которого составляли бездомные гостьи, только дети были им родные). Интересно, что маленькие ученики, когда их спрашиваю, что такое «задохлись у чухонок», отвечают «угорели у печки»;
третьи умерли у иссохшей груди своих матерей (во время самарского голода) — В 1871–1873 гг. Самарскую губернию постигли катастрофические неурожаи, вызвавшие сильнейший голод;
четвертые задохлись в вагонах третьего класса от смраду — «Московские ведомости» (от 6.01.1876) привели запись из жалобной книги на ст. Воронеж о том, что в поезде, в вагоне третьего класса угорели мальчик и девочка и что состояние последней безнадёжно. «Причина — смрад в вагоне, от которого бежали даже взрослые пассажиры».

«и все-то они теперь здесь, все они теперь как ангелы, все у Христа, и он сам посреди их, и простирает к ним руки, и благословляет их и их грешных матерей... А матери этих детей все стоят тут же, в сторонке, и плачут; каждая узнает своего мальчика или девочку, а они подлетают к ним и целуют их, утирают им слезы своими ручками и упрашивают их не плакать, потому что им здесь так хорошо...»

4. Стилистика

Диминутивы

Диминутивы — уменьшительно ласкательные суффиксы. Они помогают автору передать его отношение к ситуации или создать образ героя. Во всех произведениях Достоевского при описании детей мы встречаем диминутивы — с помощью них автор создаёт особый «детский мир». Например, в «Братьях Карамазовых», в сцене, когда Алёша впервые встречает Илюшу (а уже и сами их имена — диминутивы), использован целый ряд таких слов. Я выделю их:

«Но Алёше не удалось долго думать: с ним вдруг случилось дорогой одно происшествие, на вид хоть и не очень важное, но сильно его поразившее. Как только он прошёл площадь и свернул в переулок, чтобы выйти в Михайловскую улицу, параллельную Большой, но отделявшуюся от неё лишь канавкой (весь город наш пронизан канавками), он увидел внизу пред мостиком маленькую кучку школьников, всё малолетних деток, от девяти до двенадцати лет, не больше. Они расходились по домам из класса со своими ранчиками за плечами, другие с кожаными мешочками на ремнях через плечо, одни в курточках, другие в пальтишках, а иные и в высоких сапогах со складками на голенищах, в каких особенно любят щеголять маленькие детки, которых балуют зажиточные отцы. Вся группа оживлённо о чем-то толковала, по-видимому совещалась. Алёша никогда не мог безучастно проходить мимо ребяток, в Москве тоже это бывало с ним, и хоть он больше всего любил трёхлетних детей или около того, но и школьники лет десяти, одиннадцати ему очень нравились. А потому как ни озабочен он был теперь, но ему вдруг захотелось свернуть к ним и вступить в разговор. Подходя, он вглядывался в их румяные, оживлённые личики и вдруг увидал, что у всех мальчиков было в руках по камню, у других так по два. За канавкой же, примерно шагах в тридцати от группы, стоял у забора и ещё мальчик, тоже школьник, тоже с мешочком на боку, по росту лет десяти, не больше, или даже меньше того, — бледненький, болезненный и со сверкавшими чёрными глазками. Он внимательно и пытливо наблюдал группу шести школьников, очевидно его же товарищей, с ним же вышедших сейчас из школы, но с которыми он, видимо, был во вражде. Алёша подошёл и, обратясь к одному курчавому, белокурому, румяному мальчику в чёрной курточке, заметил, оглядев его…»

Также — сцена похорон Петеньки Горшкова в «Бедных людях»:

«У них уж и гробик стоит — простенький, но довольно хорошенький гробик; готовый купили, мальчик-то был лет девяти; надежды, говорят, подавал. А жалость смотреть на них, Варенька! Мать не плачет, но такая грустная, бедная. Им, может быть, и легче, что вот уж один с плеч долой; а у них еще двое осталось, грудной да девочка маленькая, так лет шести будет с небольшим. Что за приятность, в самом деле, видеть, что вот де страдает ребёнок, да ещё детище родное, а ему и помочь даже нечем! Отец сидит в старом, засаленном фраке, на изломанном стуле. Слёзы текут у него, да, может быть, и не от горести, а так, по привычке, глаза гноятся. Такой он чудной! Всё краснеет, когда с ним заговоришь, смешается и не знает, что отвечать. Маленькая девочка, дочка, стоит прислонившись к гробу, да такая, бедняжка, скучная, задумчивая! А не люблю я, маточка, Варенька, когда ребёнок задумывается; смотреть неприятно! Кукла какая-то из тряпок на полу возле неё лежит, — не играет; на губах пальчик держит; стоит себе — не пошевелится. Ей хозяйка конфетку дала; взяла, а не ела. Грустно, Варенька — а?»

Илюша и Петенька умирают — автору жалко этих бедных мальчиков, и, чтобы выразить эту эмоцию, чтобы показать беззащитность маленьких детей, он добавляет в текст уменьшительно-ласкательные суффиксы -чик-, -еньк-, -к-, -ик-.

В «Мальчике у Христа на елке» этих слов десятки: халатик, старушонка, корочки, картузишко, низенькие домишки, бумажки, куколки, лошадки, пальчики, чистенькие, мальчики, девочки, ножки, ручки, маленькие, копеечка, печка, песенка, ёлка, снова пальчики. Именно на «пальчиках» становится особенно грустно.

Повторы

Чтобы усилить трагичность ситуации, автор повторяет самые яркие образы: мальчик, ручки, ножки, пальчики, куколки, холодно, кушать хочется, мама, господи.

Всё по кругу: этот зацикленный детский мир. Но при этом поражает то, что мальчику «хочется плакать», но он смеётся на куколок. Вот он, непорочный детский ум.

***

Итак, а как же всё-таки с надеждой? В центре Петербурга, сияющего яркими огнями, готовящегося к Рождеству, дарящего подарки, стоит разорённый вертеп, из которого выходит практически обнажённый младенец и до него нет дело ни мужчине, ни женщине, ни ребёнку, и этот младенец умирает за грехи наши, как и сотни других младенцев, оказавшихся на «ёлке у Христа». История циклична, а мы всё так же жестоки. Автор даёт нам повод задуматься над этим…

Иногда я думаю: а выходил ли мальчик из подвала?

Источники и материалы

Ф. М. Достоевский. Дневник писателя, 1876.
Т. А. Касаткина. «Мальчик у Христа на ёлке» Ф. М. Достоевского: структура образа и эстетика действия.
Словарь актуальных терминов и понятий. Поэтика. Под редакцией Н.Д. Тамарченко.
С. П. Лавлинский. «Технология литературного образования. Коммуникативно-деятельностный подход. Учебное пособие для студентов-филологов.— М.: Прогресс-Традиция; ИНФРА-М, 2003.
Словарь русского языка: В 4-х т. / РАН, Ин-т лингвистич. исследований; Под ред. А. П. Евгеньевой. — 4-е изд., стер. — М.: Рус. яз.; Полиграфресурсы, 1999.
А. С. Норов. «Путешествие по Святой земле в 1835 году», 1938.
Димитрий Ростовский. Жития святых на русском языке, изложенные по руководству Четьих-Миней святого Димитрия Ростовского / 12 книг. — Москва : «Ковчег», 2010.
Протоевангелие от Иакова // Богомыслие: Альманах. Вып. 8: 1999.
Икос XII.
Канон благодарственный пресвятой Богородице, песнь 1.
Rückert Fr. Gedichte. Neue Aufl. Frankfurt am Main, 1843. S. 273–276.

достоевский

литература

Мария Комарова