Пробуждение не имело ничего общего с привычным гулом серверов или мягким щелчком таймера климат-контроля. Сознание пробивалось сквозь жестокую, тупую боль в затылке, густой запах старого воска, нестиранного сукна и тошнотворный, слащавый аромат жженых трав.

Веки будто запечатали сургучом. Внутри черепной коробки отбивал тяжелый ритм молот, и каждая детонация отзывалась ломотой в суставах.

Попытка привычным движением нащупать на ночном столике очки или смарт-часы провалилась: рука отозвалась сонной неповоротливостью. И, что было куда хуже, оказалась абсолютно не той длины.

Когда глаза все-таки удалось разлепить, перед взором предстал потолок. Тяжелый, сложенный из грубо тесаного серого камня, пересеченный массивной дубовой балкой с жирной, покрытой пылью паутиной. Ни гипса, ни побелки, ни светодиодных лент.

Пришлось поднести ладонь к лицу. Маленькая, пухлая детская ручка с коротенькими пальцами и бледным пятном от въевшихся чернил на среднем пальце.

«Мать твою за ногу, — пронеслось в голове. — Вчерашняя закупка латунных фитингов закончилась настолько паршиво? Или это те самые грибы, которые притащил из похода Петрович?»

Инженер выждал минуту. Дышал медленно, выравнивая пульс и пытаясь дозваться до логики, которая верой и правдой служила сорок с лишним лет. Здравый смысл молчал, свернувшись калачиком. Вторым заплывом удалось ощупать всё тело: маленькое, мягкое, одетое в длинную рубаху из чесаного льна, которая дико колола шею. Одеяло — плотное, набитое утиным пухом, пахнущее пылью и старой периной.

Рядом, за тяжелым тканым пологом с шитьем в виде золотого льва, послышался шорох. Шаркающие шаги, сопение и звук, с которым старые суставы протестуют против гравитации.

— Милостивые Семеро! — раздался дребезжащий, похожий на трение сухих ветвей голос. — Век не видать мне спокойного сна, если принц Томмен не пошел на поправку. Жар спал, Далла! Беги за отваром тысячелистника и маковой соской!

Из-за бархатной шторы вынырнула фигура, при виде которой инженерная логика окончательно вышла в окно. Старик в необъятном балдахине из тяжелой ткани, на груди которого звенела и пересыпалась длинная цепь из десятков разномастных металлических звеньев: латунь, железо, медь, серебро. Старец пах подвалом, сушеными пауками и плохо выстиранной ветошью.

Принц Томмен. Золотой лев. Маленький пухлый мальчик из той самой сказки про престолы, лед, пламя и бесконечную человеческую дурь, которую дочь заставляла смотреть по выходным.

— Не трогайте, — вырвалось из детской груди. Голос звучал тонко, сопливо и совершенно безобидно, но лекарь всё равно осекся, удивленно вскинув кустистые седые брови.

— Ваше высочество? Вы узнаете меня? Это я, ваш верный мейстер Пицель...

Бывший исследователь про себя глубоко вздохнул. Пицель. Главный замковый медицинский работник с дипломом Академии и квалификацией уличного коновала. Понятно, почему голова трещит: мальчика наверняка поили какой-нибудь дрянью из сушеных клопов и настоянного на уксусе помета.

— Голова болит, — сухо произнес ребенок, попытавшись сесть. Перина тут же провалилась под маленьким телом, сложившись в неудобную мешковатую складку. Поясница мгновенно отозвалась глухим протестом. — И окно откройте. Здесь нечем дышать.

— Окно? — Пицель моргнул, дряблые щеки старца задрожали. — О, дитя мое, ночной воздух полон миазмов! Дурные пары с залива подступят к вашей постели, и лихорадка вернется с новой силой! Позвольте мне приложить к вашей груди теплый компресс из голубиного помета и растертых отрубей...

Томмен посмотрел на старика. Долго, не мигая, тем самым взглядом, которым взрослый специалист обычно встречал молодых техников, пытающихся затянуть резьбу не по резьбе.

— Если вы приложите ко мне помет, мейстер, я выплюну отвар вам в бороду. А когда вырасту — заставлю съесть эту цепь. По частям. Начиная с самого большого звена.

Пицель отшатнулся с неожиданной для своего возраста прытью. Глаза-щелочки распахнулись, а дряблый подбородок задергался. В этот момент дубовая дверь спальни распахнулась с гулким стуком, и в комнату буквально внесся вихрь из парчи, золотых волос и концентрированной, искрящейся истерики.

— Томмен! Мой милый мальчик!

Серсея Ланнистер. Вживую королева выглядела еще более эффектно, чем на экране, и пахла розами, дорогой эссенцией и слегка завуалированным перегаром от утреннего вина. Женщина прижала сына к своей пышной груди с такой силой, что у ребенка хрустнули ребра. Из-за плеча матери высунулась физиономия Джоффри — худенького, бледного мальчишки с тонкой, неприятной складкой у губ. Старший брат смотрел на лежащего в постели Томмена с легкой брезгливостью и явным досадой от того, что мелкий всё-таки не подох.

«Так, — подумалось, пока венценосная мать целовала в макушку, орошая слезами и сбивая дыхание, — давайте проведем быструю инвентаризацию».

Итак: взрослый разум заперт в теле семилетнего ребенка. Вокруг — средневековый замок без водопровода, нормального отопления, электричества и туалетной бумаги. Впереди — неизбежная кровавая баня, потому что дяди, папы и прочие родственнички скоро начнут резать друг друга из-за неудобного табурета с мечами.

А главное — пришелец из XXI века не старший принц.

Эта мысль пронзила с яркостью молнии, и на душе мгновенно стало тепло и уютно, несмотря на сквозняк.

Джоффри — наследник. Старшему достанутся стрелы, яд, заговоры, претензии лордов и летящие из окон Блошиного Конца тухлые помидоры. Джоффри предстоит сидеть на Железном Троне и зарабатывать себе геморрой высшей категории.

А младший Баратеон — всего лишь второй сын. Тихий, абсолютно бесполезный для большой политики карапуз. Главная задача — не отсвечивать, не строить из себя гения, не пытаться изобрести пулемет Максим из водопроводных труб и не лезть в войну роз.

— Матушка, — промямлил мальчик, придавая голосу максимум детской ангельскости и слегка пуская соплю. — Голова очень шумит... Можно все уйдут? Я хочу просто полежать. Без компрессов.

Серсея тут же сурово глянула на Пицеля, который съежился у стены, как побитый пес.

— Вы слышали принца? Вон! Все вон! Моему ангелу нужен покой! Джоффри, иди к своему учителю фехтования.

— Он просто притворяется, — буркнул Джоффри, скрестив руки на груди. — Вылитый тюлень. Сидит в постели и скулит.

— Уходи, Джоффри! — рявкнула королева, и венценосный первенец, передернув плечами, выскочил за дверь, громко хлопнув створкой.

Когда спальня наконец опустела, а материнская нежность утихла и Серсея удалилась пить утренний дорнийский кубок, Томмен выбрался из-под тяжеленного перины.

Босые ноги коснулись каменного пола. Холодно. Камень высасывал тепло мгновенно. Никакого подогрева, никакой теплоизоляции. В углу пылал огромный, неэффективный камин, из которого львиная доля тепла улетала прямо в трубу вместе с сажей, а сквозь щели в тяжелых ставнях дул мерзкий, влажный морской ветер.

— Ужас, — вслух произнес маленький принц, обходя комнату и потирая затекшие плечи. — Каменный век. Нет, хуже. Средневековье с претензией на роскошь.

Шаги привели к столу. На столешнице лежали свитки, стоял массивный бронзовый подсвечник с оплывом дешевого воска и тяжелое зеркало из полированной бронзы. Томмен посмотрел на собственное отражение. Из глубины металлического диска глядело кругловатое, бледное детское лицо с мягким подбородком и светло-золотыми кудряшками.

«Ладно, — сказано было самому себе. — Задача номер один: выжить. Задача номер два: обустроить быт. Задача номер три: сделать так, чтобы никто не догадался, что в этой кудрявой голове сидит человек, способный собрать чертеж двухтактного двигателя по памяти».

Следующие три дня прошли в режиме строгой конспирации. Мальчик изображал выздоравливающего ребенка: много молчал, тихо ел бульоны, осторожно кивал на причитания септы Мордейны и внимательно наблюдал за окружающим гадючником.

Результаты наблюдений не радовали.

Королевский замок оказался громоздкой, нелогично построенной дурой с ужасной вентиляцией. Сквозняки гуляли по коридорам, как домашние животные. Освещение — либо коптящие факелы, от которых к вечеру слезились глаза и забивались носовые пазухи, либо дорогой воск, который экономные слуги берегли.

Аристократическое семейство представляло собой отдельный паноптикум.

Отец, король Роберт, был похож на огромную, откормленную тушу, от которой на пять шагов разило перегаром, жареным мясом и немытым телом. Когда венценосный правитель однажды завалился в покои младшего сына, чтобы проведать парня, от царственного хохота задрожали стекла в окнах.

— Ну что, сопляк, ожил?! — взревел монарх, загребая ребенка огромной, как лопата, ладонью и хлопая по спине с такой силой, что Томмен чуть не выплюнул легкие. — Хватит валяться! Скоро пойдешь со мной на охоту! Вепрь сам себя не заколотит! Ха!

— Да, отец, — тихо пропищал мальчуган, разглядывая огромные, заплывшие жиром красные сосуды на носу короля. Инженерная мысль мгновенно выдала диагноз: тяжелая гипертония, печень размером с арбуз и абсолютное отсутствие контроля за импульсами. Правитель — не жилец. Долго не протянет даже без помощи свиньи.

Джоффри был просто психопатом с завышенной самооценкой. Попаданец быстро выработал в отношении старшего брата единственно верную стратегию: полнейшая, абсолютная серость. При появлении первенца королевы младший мгновенно превращался в предмет мебели. «Да, Джоффри. Конечно, Джоффри. Ты самый сильный, Джоффри. Можно я пойду порисую?». Наследника это вполне устраивало — перед глазами был не соперник, а бестолковый пухлый балласт, об которого даже ноги вытирать скучно.

Единственным ярким пятном во всем этом царстве неадекватности оказалась Мирцелла.

Сестренка пришла на четвертый день, когда Серсея уехала на очередную молитву или сплетни с придворными дамами. Девочке было лет девять. В отличие от остальных Ланнистеров, в глазах малышки не было ни паранойи, ни снобизма — только тихая, детская печаль и скука.

— Томмен, — девчушка тихонько присела на край кровати, дергая за край расшитого шелком платья. — Ты правда больше не боишься темноты? Септа сказала, что ты лежал и смотрел в потолок три часа и даже не плакал.

Мальчик оторвался от дощечки, на которой углем набрасывал схему рычажного механизма для дверной защелки.

— Не боюсь, Мирцелла. Чего её бояться? В темноте просто света нет, вот и всё.

Сестра склонила голову набок, с любопытством разглядывая чертеж.

— А что ты делаешь?

— Рисую. Чтобы дверь закрывалась плотно и не хлопала от ветра. А то в спальне сквозит, — Томмен отложил уголек и посмотрел на сестренку. У девчушки были слегка замерзшие, бледные пальчики. В замке действительно стоял собачий холод. — Хочешь, я сделаю тебе шкатулку? С секретом. Нажимаешь на деревянный листик — и крышка сама подпрыгивает.

Глаза Мирцеллы мгновенно вспыхнули.

— Правда? Сам? Без плотника?

— Сам, — улыбнулся ребенок, и это была, пожалуй, первая искренняя улыбка за все эти дни. — Только нужны инструменты. И нормальное дерево. А то из этого местного хлама только заборы строить.

— Джоффри говорит, что плотники и кузнецы — это грязное мужичье, — шепотом доверила сестренка, пододвигаясь ближе. — И что принцам нельзя с ними водиться.

— Джоффри дурак, — спокойно отрезал инженер.

Мирцелла испуганно ойкнула, прикрыв рот ладошкой, но в детских глазах промелькнуло явное озорство.

— Он король будущий! Мама так говорит!

— Пускай хоть королем узких морей будет. Если у короны отвалится зубчик, братец побежит к тому самому «грязному мужичью», чтобы деталь припаяли. Так что слушай меня: самые полезные люди в этом замке — не лорды в шелках, а те, у кого руки пахнут железом и смолой. Поняла?

Девочка серьезно кивнула, впитывая умные слова, как сухая губка.

С этого дня у Томмена появился союзник. Маленький, но очень надежный. Мирцелла покрывала отлучки брата, аккуратно отвлекала септу Мордейну разговорами о вышивании и следила за тем, чтобы Джоффри не забредал в южное крыло.

А попаданец нашел свой путь наружу.

Парадные залы Красного Замка были ярмаркой тщеславия и глупости. Но стоило спуститься ниже, проскользнуть мимо стражников, которым не было никакого дела до тишайшего младшего принца, как мир преображался.

Нижний внутренний двор пах совсем иначе. Здесь не разило тяжелыми духами и кислым вином. В воздухе стоял честный конский пот, пахло раскаленным железом, дегтем, сосновой стружкой и влажной землей. Тут кипела реальная жизнь.

Принц заново учился ходить — детские ноги быстро уставали на крутых каменных лестницах, но инженерный азарт гнал вперед.

Первой остановкой стала замковая кузница.

Там заправлял оружейник — сутулый, мускулистый дядька с бородой, похожей на проволочную мочалку. Мастер обдирал наждачным камнем тяжелый лемех и грязно ругался на нерадивого подмастерье.

Томмен встал в сторонке, прислонившись к дубовой опоре навеса, и стал наблюдать.

— Эй, вашекское высочество! — рыкнул кузнец, заметив гостя. — Под искру-то не лезь! Шарахнет — потом королева с меня три шкуры спустит!

— У тебя угол заточки слишком острый, — спокойно сказал мальчуган, указав пальцем на лемех. — На твердой глине кромка сомнется на третьем же пахотном загоне. Спусти угол чуток, сделай тупее. И подкали слегка в масле, а не в воде, а то металл стеклянным станет.

Оружейник замер. Наждачный круг со скрипом остановился. Ремесленник медленно повернул голову, уставившись на семилетнего мальчишку в бархатном камзоле с золотым шитьем.

— Чего?.. — переспросил верзила.

— То, — ответил Томмен. — И перемешивай угли в горне. У тебя середина прогорела, дутье идет неравномерно. Металл недогревается.

Подмастерье, стоявший с мехами, тихо хихикнул. Работяга смерил принца долгим, тяжелым взглядом, потом перевел взор на железяку в руках, нахмурился, ткнул пальцем в горн... и вдруг сочно плюнул на землю.

— Ты чей будешь, малой? Принц Томмен, что ли?

— Он самый, — кивнул мальчик. — А ты — мастер. Только инструмент у тебя хреновый. Клещи люфтят в шарнире, половину силы тратишь на то, чтобы удержать заготовку.

Кузнец открыл рот, хотел отвечать, но опустил глаза на инструмент. Губы мужика дернулись.

— Слышь, милорд... А ты откуда про шарнир-то знаешь?

— Из книг, — соврал Томмен без зазрения совести. — Мейстеры много пишут. Если уметь читать не только про драконов.

Через два дня о странном тихом принце, который понимает в железе больше старшего подмастерья, знал уже весь нижний двор. Но настоящую находку попаданец совершил в самом дальнем, глухом углу.

Там стояла полуразрушенная двухэтажная башня. Когда-то, лет пятьдесят назад, здесь размещалась главная мастерская замкового плотника, но потом службы перенесли ближе к конюшням, а строение превратили в склад старого хлама.

Исследователь обошел постройку по кругу.

Стены из отличного, толстого плитняка — толщина около метра, идеальная теплоизоляция. Два окна выходят на юг, на залив — значит, света будет много. Крыша слегка просела, но стропила из моренного дуба еще крепче железа. А главное — сюда никто не ходил. Лордам делать тут нечего, слуги обходили место стороной, а стражники стояли на внешнем периметре.

Во дворе перед входом на пеньке сидел старик. Это был старый плотник Хью — с руками, похожими на узловатые корни дуба, и совершенно белыми, смолистыми усами. Ветеран ремесла медленно, с толком строгал сосновый брусок.

— Доброго дня, мастер Хью, — произнес Томмен, подступая ближе.

Дед оторвал взгляд от стружки, прищурил слезящиеся глаза.

— А, малый принц. Забрел-таки. Чего ищешь? Игрушка поломалась?

— Нет, — ребенок присел на чистый дубовый чурбак. — Пространство ищу. Мне нужно место, где не пахнет духами, не орут рыцари и где можно нормально поработаешь.

Хью хмыкнул, пустив витиеватую стружку.

— Нормально поработать? Бархатными ручками-то?

— Ручки вырастут, — отрезал мальчик. — А башня эта чья?

— Ничья. Моя была, когда ноги ходили. Нынче тут крысы живут да старые верстаки гниют. Молодежь-то вся к воротам жмется, где наряды да кареты чинят.

Томмен поднялся, толкнул тяжелую дубовую дверь. Створка поддалась с сухим, протестующим скрипом.

Внутри стоял полумрак. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь пыльные оконца, выхватывали из темноты золотистые столбы кружащейся пыли. В воздухе густо, упоительно пахло сухой древесиной, канифолью, сушеной мятой и давней, забытой тишиной.

На полу стояли два мощных, сбитых из двухдюймовой доски верстака с деревянными тисками. На стенах еще висели ржавые скобы для инструментов. В углу ютилась сложенная из плохого кирпича, но вполне рабочая печурка.

Гость замер на пороге. Сердце в груди забилось часто-часто, как в детстве перед открытием коробки с новым конструктором.

— Это оно, — тихо шепнул бывший инженер самому себе. — Моя цитадель.

— Чего шепчешь, принц? — подал голос с порога Хью, опираясь на клюку.

— Говорю, мастер Хью, замок мы тут с вами не построим, — Томмен повернулся к старику с абсолютно взрослым, деловым взглядом. — Но сделать из этого места нормальную мастерскую — раз плюнуть. Поможешь? Я вытребую у Пицеля мазь для твоих суставов. Настоящую, на змеином жиру и спирту, а не тот помет, что мейстер людям впаривает.

Старый плотник удивленно покрутил ус, внимательно посмотрел на мальчика... и вдруг коротко, сухо хохотнул.

— Договорились, милорд. Только чур: стружку метёшь сам. Принц ты или не принц, а на верстаке должен быть порядок.

Очистка башни заняла неделю.

Попаданец действовал методично. С помощью Мика — шустрого, оборванного мальчишки из Блошиного Конца, нанятого за три медные медяшки в день и гарантию сытного обеда с королевской кухни — из башни выгребли три телеги мусора.

Подмастерье сначала дико боялся барчука, постоянно кланялся и норовил поцеловать рукав, но Томмен быстро выбил из сироты эту дурь.

— Запомни, Мик, — наставлял юного помощника ребенок, пока вдвоем тащили тяжелый, гнилой ящик, — перед инструментом и делом все равны. Рычаг одинаково ломает ребра и нищему, и королю, если тот не умеет им пользоваться. Называй меня Томмен. Когда вокруг нет гвардейцев, конечно.

Слуга сглотнул, вытер нос грязным рукавом и намертво привязался к маленькому хозяину. Для оборвыша принц стал кем-то вроде доброго, но очень строгого колдуна, который знает, как очистить воду через уголь и песок, чтобы от напитка не болел живот.

К концу недели башня преобразилась.

Печь перебрали: бывший ученый сам нарисовал Хью схему дымооборотов, заставив ветерана уложить кирпич так, чтобы тепло не вылетало в трубу, а прогревало всю каменную стену. Окна затянули плотным холстом, вымоченным в льняном масле — свет получался мягким, ровным, без бликов, а сквозь щели больше не дуло. На стены вернулись стеллажи.

Но тут возникла главная бытовая проблема.

Томмен решил прочесть фолиант по металлургии Древней Валирии, с боем выпрошенный у Пицеля. Книга представляла собой дубину весом килограмм в пять, переплетенную в свиную кожу с бронзовыми накладками.

Мальчик сел на обычный замковый стул.

Тот, кто проектировал средневековую мебель, явно ненавидел человечество. Спинка — абсолютно прямая, под углом девяносто градусов. Сиденье — плоский, жесткий дубовый щит. Подлокотников нет. Ножки семилетнего ребенка болтаются в воздухе, не доставая до пола, отчего пережимаются вены на бедрах.

Через пятнадцать минут у читателя затекли ягодицы. Через тридцать — начала адски выть поясница. Через час стало понятно: если просидеть так еще немного, позвоночник просто осыплется в штаны.

— Опять эти криворукие мастера, — искренне сказал инженер, откладывая тяжеленную книгу на верстак и пытаясь разогнуть спину. — Как они тут вообще живут?!

Пришлось встать, разминая затекшие позвонки. Читать надо с комфортом. Книги — это святое. А чтение в мире, где нет интернета и телевидения — единственный способ сохранить рассудок.

В голове мгновенно вспыхнул образ.

Правильный угол наклона спинки. Анатомический прогиб под поясницу. Мягкое сиденье с пружинящим эффектом из кожаных ремней. Подлокотники — широкие, с выемкой под локти. И главное... дугообразные полозья.

Кресло-качалка.

Техническое задание было сформулировано мгновенно:

Томмен взял кусок угля и подошел к выскобленной, гладкой дубовой доске, висевшей на стене.

Закипела работа.

Мальчик чертил быстро, уверенно, пользуясь самодельным циркулем из двух связанных бечевкой гвоздей и деревянной рейкой вместо линейки. Хью, подходивший посмотреть, только крякал и чесал затылок.

— Это че за полозья, малый? Сани, что ли, делать собрался? Лето же на дворе!

— Это не сани, мастер Хью. Это кресло. Мебель будет качаться.

— Качаться? — Старик поперхнулся табачным дымом. — На стуле качаться — только задницу сшибать! Мой дед всегда говорил: стул должен стоять крепко, как бастион!

— Твой дед не знал, как спину беречь, — отрезал юный мастер, нанося последний штрих. — Нам нужен ясень. Хороший, выдержанный ясень, который можно согнуть над паром. И тонкие дубовые рейки.

Поиск материалов превратился в отдельный квест.

За ясенем пришлось идти в дальние замковые запасы, где хранились заготовки для копейных древков. Томмен лично отобрал две прямые доски без единого сучка, с ровными, параллельными волокнами.

Сборка парника для распаривания древесины заняла два дня. Из старого медного котла и длинной деревянной трубы юный исследователь соорудил простейший парогенератор. Когда из трубы пошел густой, горячий пар, ясеневые полозья загрузили внутрь.

— Диво дивное... — шептал Мик, завороженно смотря, как деревянная доска, простояв в пару пару часов, стала гнуться в руках Хью, как распаренная береста.

— Не диво, а обычное дело, когда дерево горячей водой размягчишь, — наставлял помощника юный наставник, помогая зажимать распаренную заготовку в заранее приготовленные деревянные лекала-шаблоны. — Запомни, Мик: дерево с умом слушается. Если к материалу правильно подойти, древесина сделает все, что тебе нужно.

Шли дни. В мастерской царил божественный порядок.

Снаружи, за толстыми каменными стенами, кипела привычная замковая гадость. Серсея ругалась с Десницей Джоном Арреном из-за налогов. Роберт устраивал очередную пьяную пирушку с рыцарями. Джоффри мучил очередного дворового кота, за что Томмен при первой же возможности всыпал брату в кубок немного слабительного сбора из запасов Пицеля — не из мести, а ради профилактики и соблюдения экологического баланса.

А в башне пахло льняным маслом, стружкой и кипящим воском.

Мальчик работал сам. Детские руки быстро покрылись мелкими мозолями, пальцы сбивались, но инженер не отступал. Подгонка шипов в пазы должна была быть идеальной — «на присосе». Каждая рейка спинки выглаживалась сосновой несмолистой пемзой и сухой крапивой до зеркальной гладкости.

Сиденье вместе с Миком сплели из широких полос сыромятной кожи, перекрестив ремни «рогожкой» и натянув с помощью винтовых деревянных струбцин.

Наконец, на двенадцатый день, всё было готово.

Полозья вышли идеально подогнанными и отполированными воском. Спинка приятно пружинила, повторив изгиб человеческого позвоночника. Подлокотники лежали ровно на высоте согнутого локтя.

Томмен лично покрыл всю конструкцию горячей смесью льняного масла, канифоли и пчелиного воска. Дерево вспыхнуло глубоким, янтарно-золотым светом, проявляя каждый сложный изгиб текстуры.

Оставался последний штрих.

Из собственных покоев юный принц притащил мягкую подушку из козьей шерсти, а Мик раздобыл у замкового повара сушеных яблок, шиповника и мяты.

Вечер опустился на Королевскую Гавань тихо и мягко. Заходящее солнце окрасило холстовые окна башни в теплый, багрово-оранжевый цвет. В печке приятно, сыто гудел огонь, отдавая в помещение сухое, глубокое тепло. На улице накрапывал мелкий, прохладный осенний дождь, но внутри стоял абсолютный, непробиваемый уют.

Мик и старый Хью ушли часом ранее, пораженные видом готового изделия.

Томмен закрыл тяжелую дверь на дубовый засов — собственный, идеальный механизм, работавший без единого звука. Налил из глиняного чайника в кружку свежесваренный, густой, пахнущий лесом и летом компот. Взял фолиант Валирийской металлургии.

И подошел к креслу.

Опускание на сиденье вышло медленным, с опаской.

Кресло не заскрипело. Дерево прогнулось под детским весом ровно насколько нужно. Кожаное плетение мягко приняло тело, спинка идеально подперла поясницу, а ноги легли на специальную, выдвижную подножку.

Мальчик слегка оттолкнулся пяткой.

Конструкция качнулась. Плавно. Бесшумно. С абсолютной, математически выверенной идеальной амплитудой. Вперед... назад... Вперед... назад...

Бывший инженер откинул голову на мягкий валик подголовника, сделал глоток горячего, сладкого компота, пахнущего яблоками и корицей, и открыл книгу. 

За стенами башни где-то далеко гнил и бесновался Красный Замок. Лорды плели заговоры, короли пили вино, а железный трон ждал новых жертв. Но здесь, в этом тихом, промасленном, пахнущем сосной и укрытом от всего мира углу, семилетний принц с душой зрелого мастера качался в свое удовольствие, листая старинный том.

И, пожалуй, это был чистейший кайф за очень долгие годы рутины, переработок и выгорания.