Попасть в тело Эурона Грейджоя — главного психопата и морского дьявола мира «Игры Престолов»? Для бывшего старпома со спасательного буксира и флотского механика с двадцатилетним стажем это не проклятие, а смена вахты.

Пир Кракена — Глава 1.Чужая шкура

Вороны гадили прямо с выбеленных морозом ветвей. Огромное мертвое дерево с багровыми, точно вымоченными в венозной крови листьями торчало посреди бесконечной ледяной пустоши, а под его корнями, в переплетении белых костей и промерзшей глины, шевелилось что-то старое, слепое и невыносимо липкое.

Чужой голос шуршал под черепной коробкой сухой берестой, запускал ледяные пальцы в затылок и пытался вывернуть мысли наизнанку. На нижнюю ветку прямо перед лицом спланировал крупный черный ворон. Птица склонила башку набок, и посередине ее лба с противным влажным чавканьем раскрылся третий глаз — мутный, бездонный, полный древней мертвецкой тоски.

— Какой еще, к чертям собачьим, полет? — прохрипел человек, чувствуя, как во сне от лютой стужи сводит скулы. — Ты кому мозги канифолишь, чучело ощипанное?

Ворон удивленно моргнул всеми тремя зенками. Такого ответа в величественном пророческом видении явно не предусматривалось. Древний дух попробовал надавить сильнее: ледяной ветер взвыл раненым зверем, земля под сапогами провалилась в черную пропасть, где клубились тени и сверкали колючие синие звезды.

— Да пошел ты на хрен со своим кинотеатром!

Старпом океанского спасательного буксира «Добрыня» Михаил Кравцов за двадцать два года на северных морях насмотрелся всякого. Он видел, как в декабрьский шторм у Новой Земли стальные буксирные тросы толщиной в руку лопаются со звуком пушечного выстрела, снося леера вместе с металлом. Видел, как у молодых матросов после трех суток ледяного ада и качки под сорок градусов срывает резьбу от страха. Последнее, что он помнил наяву — как сам, по грудь в ледяной каше на залитой волнами корме, вытаскивал из-под сорванной лебедки восемнадцатилетнего практиканта из мореходки, когда в груди за грудиной вдруг полыхнуло жидким чугуном.

Он тогда вытолкнул пацана к надстройке, вцепился окоченевшими пальцами в обледенелый кнехт и подумал только одно: «Хорошо, что штормовой конец успели закрепить, теперь буксир не сорвет».

И уж точно не для того он сгорел от инфаркта на спасении чужого экипажа, чтобы на том свете какая-то пернатая падаль без стука ковырялась в его башке.

Михаил не стал никуда лететь. Он коротко, по-рабочему шагнул вперед, ухватил опешившую трехглазую тварь широкой пятерней прямо за тощее горло и со всей дури приложил об корень чардрева. Перья брызнули черным веером. Ворон дико, совсем не по-мистически каркнул, забился в пальцах, а старпом с мрачным удовлетворением крутанул птичью шею до сухого хруста и швырнул тушку в пропасть.

— Еще раз сунешься в мою черепушку — ощиплю на суп и яблоки в гузку натолкаю, — буркнул он вслед падающей вороне.

Ледяная пустошь треснула, как перемерзшее лобовое стекло рубки, и осыпалась в темноту.

Пробуждение оказалось куда страшнее кошмара.

Первым вернулся запах — тяжелый, удушливый смрад прогорклого лампадного масла, сладковатых восточных курений, старого перегара и запекшейся крови. Следом навалилась физическая ломка. Сердце колотилось где-то под самым кадыком, пропуская каждый четвертый удар, икры сводило судорогой, а во рту стоял такой вкус, будто туда неделю назад залез издыхать портовый кот, да так и сгнил вместе с сапогами.

Кравцов со стоном разлепил свинцовые веки и уставился в низкий подволок из потемневшего мореного дуба. По балкам неспешно ползла тусклая полоска солнечного света, мерно качаясь из стороны в сторону.

Вправо — пауза — влево. Протяжный скрип деревянных шпангоутов, глухой удар волны в скулу корпуса, звон плохо закрепленной посуды и характерный гул ветра в пеньковых снастях.

Парусник. Деревянный. Идет вполветра по мелкой пологой зыби.

Он попытался опереться рукой о край койки, но пальцы мелко, противно дрожали. Михаил поднес ладонь к лицу и замер. Это была не его широкая, со сбитыми костяшками и въевшимся в поры машинным маслом лапа флотского механика. Перед глазами дрожала длиннопалая, жилистая кисть, пересеченная старым белесым шрамом от сабельного клинка, с массивными перстнями из черненого золота и красного камня.

В тот же миг плотина в голове рухнула.

Чужая память хлынула в сознание черной, маслянистой лавиной, словно мазут из пробитой топливной цистерны. Имена, лица, запахи горящих кораблей, вкус морской соли вперемешку с синим наркотическим сиропом и тысячи чужих криков.

Эурон Грейджой. Вороний Глаз. Капитан «Молчаливой».

Кравцов даже не успел осмыслить названия морей и замков — его просто скрутило пополам на краю широкой койки, застеленной сбившимся собольим мехом. Схватив стоявшее у изголовья медное ночное ведро, бывший спасатель вывернул в него наизнанку пустой желудок, захлебываясь густой темно-синей желчью.

Он сидел на краю постели, тяжело, со свистом хватая ртом воздух, и чувствовал, как по спине течет ледяной пот. Господи боже. В какую же тварь его угораздило вляпаться.

Прежний Эурон не был просто пиратом или жестоким средневековым феодалом. Он был выродком без тормозов и совести, который наслаждался чужой агонией как хорошим вином. В чужих воспоминаниях, от которых хотелось содрать с себя кожу металлической щеткой, мелькали трюмы захваченных в Нефритовом море торговых судов, где он заставлял родителей смотреть, как его немые мясники режут их детей; мелькали вырванные клещами языки матросов, беременные женщины, которых привязывали к носу корабля в жертву штормам, и собственные младшие братья на Пайке, над которыми он глумился в детстве по ночам, слушая их сдавленные рыдания за дверью.

За двадцать лет на спасательном флоте Михаил привык, что человеческая жизнь — это то, за что дерутся с морем до последнего глотка воздуха, до сорванных в кровь ладоней. А здесь он очнулся в шкуре серийного палача, чьи руки были по плечи в липкой грязи.

— Тварь… — хрипло выдохнул Кравцов, вытирая рукавом льняной рубахи посиневшие губы. — Вот же падаль бешеная.

Единственным утешением было то, что настоящий Вороний Глаз сдох. Последние две недели на пути из восточных морей обратно к Вестеросу Грейджой глушил «вечернюю тень» — густое синее варево картских колдунов — буквально кувшинами, пытаясь заглушить собственные ночные кошмары и дотянуться в бреду до каких-то темных богов. Накануне вечером сердце тридцатипятилетнего наркомана просто не выдержало очередной конской дозы. Хозяин тела отдал концы в пьяном забытьи, а в остывающую оболочку каким-то неведомым сквозняком затянуло душу старпома с «Добрыни».

Держась за резной столбик кровати, Михаил тяжело поднялся на ноги. Колени еще подгибались от остатков отравления, но морской вестибулярный аппарат сработал на автомате, подстраиваясь под качку корпуса.

В углу просторной кормовой каюты нашлась дубовая бадья с пресной водой. Он добрался до нее, зачерпнул медным ковшиком, выпил трижды подряд, жадно гася пожар в обожженной глотке, а затем без раздумий сунул голову в бадью целиком. Вода была тепловатой и отдавала бочковой древесиной, но немного привела мысли в порядок.

Утеревшись куском жесткой парусины, он посмотрел в полированное бронзовое зеркало на переборке.

На него глядел рослый, сухощавый и обманчиво статный мужчина с густой шапкой темных волос, острой бородкой с первыми нитями седины и хищным разлетом бровей. Правый глаз был ярко-голубым, холодным, с сеткой лопнувших с похмелья сосудов. Левую глазницу закрывала косая повязка из черной тисненой кожи.

Кравцов машинально поддел пальцем ремешок и заглянул под кожу. Глаз под веком был цел, но выглядел жутковато — темный, почти черный склеральный мешок без белка и багрово-красный зрачок в центре. Когда он прищурил правый глаз, левый неожиданно четко высветил в полумраке каюты каждую пылинку и малейшую трещину в дубовом шпангоуте, но в висок тут же ударило тупым молотком мигрени.

— Хорошая оптика, да только предохранители слабые, — проворчал он, опуская повязку обратно.

На широком столе, намертво привинченном к палубе посреди каюты, стоял початый глиняный кувшин с черной сургучной печатью на горлышке и опрокинутый серебряный кубок, из которого на пергаментную карту Ступеней натекла густая синяя лужица. Рядом в бронзовой жаровне дотлевали шарики какого-то дурмана, наполняя помещение тем самым тошнотворным кладбищенским душком.

Внутри поднялась глухая, холодная злость нормального рабочего человека, попавшего в притон.

Михаил шагнул к кормовым окнам, выбил засов и с грохотом распахнул обе створки наружу. В каюту ворвался тугой, соленый южный ветер, пахнущий нагретой смолой, водорослями и живым открытым морем. За кормой, слепя глаза золотой чешуей под высоким солнцем, пенился широкий кильватерный след.

Первым делом старпом выплеснул за окно медное ведро и сполоснул его морской водой на веревке. Затем вернулся к столу, сгреб кувшин с «вечерней тенью» — на черном рынке Староместа или Волантиса за эти три кварты синей отравы можно было купить неплохую шхуну — и без малейшего сожаления швырнул его в пенистый бурун за кормой. Следом за борт улетела дымящаяся жаровня вместе с кожаным кисетом сушеных грибов и трав, которыми баловался покойный психопат.

Капитан оперся руками о подоконник и несколько минут просто дышал полной грудью, позволяя соленому сквозняку выдуть из легких и каюты остатки наркотического смрада.

За его спиной, в темном алькове за тяжелой парчовой занавеской, которую он в полумраке сначала принял за стенной рундук, вдруг раздался тихий, сдавленный звон металла.

Кравцов мгновенно развернулся, смещая центр тяжести, и схватил со стола широкий кинжал из темной волнистой стали, лежавший поверх карт.

Занавеска дрогнула. Из-за нее никто не вышел, но внутри явно кто-то старался даже не дышать.

Михаил в два шага пересек каюту и левой рукой резко отдернул тяжелую ткань, держа клинок наготове.

В узкой нише у переборки, прямо на брошенной поверх досок овчине, сидела девушка, вжавшись спиной в угол. На ее тонких, стертых до кровавых ссадин запястьях висели легкие железные наручники, а правую лодыжку охватывал кованый обруч, соединенный пятифутовой цепью с кольцом в палубе.

Ей было года двадцать два — двадцать три. Высокая, породистая, даже в таком положении сохранившая осанку женщины, выросшей в богатом доме. Длинные, густые волосы цвета темной меди спутались и рассыпались по плечам, некогда дорогое платье из зеленого мирийского шелка было разорвано на плече и подоле, открывая стройные ноги и высокую грудь с лиловыми синяками от грубых пальцев на ключицах. На бледном, осунувшемся лице с высокими скулами и пухлыми, искусанными в кровь губами горели огромные зеленые глаза — полные животного ужаса и одновременно отчаянной, волчьей ненависти.

В правой руке она судорожно сжимала длинную серебряную шпильку с граненым навершием, которую сумела спрятать в прическе, и выставляла ее перед собой, целясь ему в лицо.

Память Эурона тут же подкинула справку.

Иллирия Серро. Младшая дочь богатого мирийского магистра и владельца зеркальных мастерских, чью галеру «Молчаливая» перехватила четыре дня назад у берегов Спорных земель. Охрану и отца вырезали при абордаже, а саму девчонку старый Эурон затащил к себе в каюту. Насиловать сразу не стал — берег на закуску. Два дня поил ее по капле разбавленной «тенью», заставляя смотреть, как за окном на реях вешают матросов с корабля ее отца, и обещал, что перед входом в проливы Ступеней отдаст ее сначала на потеху своей немой команде, а потом выпустит ей кровь на алтарь морского бога.

При виде этого затравленного взгляда и жалкой шпильки в дрожащих пальцах у Кравцова тяжело сжались челюсти.

— Не подходи, чудовище… — голос мирийки на ломаном общем языке Вестероса сорвался на хриплый шепот, но руку со шпилькой она не опустила. — Клянусь светом Р’глора, я загоню ее тебе в глаз раньше, чем ты меня тронешь… Или вскрою себе жилы!

Прежний Вороний Глаз в ответ на такое только расхохотался бы и выбил ей зубы.

Михаил не стал подходить ближе и подставляться под удар отчаявшейся девчонки. Вместо этого он спокойно убрал кинжал за пояс, взял стоявший у стола дубовый табурет и коротко, без замаха прижал его ножками ее вытянутую руку со шпилькой к деревянной переборке.

Иллирия вскрикнула, попытавшись выдернуть запястье, но свободной рукой капитан легко перехватил ее за кисть, нажал большим пальцем на сухожилие и разжал сведенные судорогой пальцы. Серебряная шпилька звякнула об пол, и он тут же отбросил ее носком сапога на середину каюты.

— Вот так будет надежнее для нас обоих, девочка, — негромко, усталым человеческим голосом произнес он на вполне сносном мирийском диалекте, который нашелся в памяти Грейджоя. — Никто тебя насиловать и резать не собирается. И вены портить не вздумай — мне тут трупов и без тебя выше крыши.

Девушка замерла, тяжело дыша и не веря своим ушам. Она ожидала чего угодно — глумливого смеха, удара наотмашь, пьяного бреда про богов и кровь, но только не этого глуховатого, совершенно трезвого и делового тона. Она подозрительно скосила взгляд на его лицо, заметила, что в голубом глазу капитана исчез привычный стеклянный блеск наркомана, а из каюты тянет свежим морским ветром вместо синего дурмана.

— Что… что ты за игру затеял, одноглазый демон? — прошептала Иллирия, все еще вжимаясь лопатками в угол.

— Никаких игр, Иллирия. Синей дряни пить надо меньше — с утра голова яснее работает, — Михаил снял с пояса связку ключей, которую нашел у койки, подобрал маленький железный ключик с бородкой в виде трезубца и расстегнул кандалы на ее стертых запястьях, освобождая руки. Затем проверил цепь на ее правой лодыжке — длины вполне хватало, чтобы встать в полный рост и дойти до умывальной бадьи, но не дотянуться до кормового окна или двери. — Руки освобождаю, чтобы могла умыться и поесть по-человечески. А ногу пока оставлю на цепочке.

— Почему ты не снял вторую окову, если передумал меня убивать? — с горькой, злой насмешкой спросила она, растирая кровоточащие ссадины на запястьях.

— Потому что четыре дня назад мои люди убили твоего отца и пустили на дно ваш корабль, — прямо и без всякого сюсюканья ответил Кравцов. — И будь я на твоем месте, я бы при первой же возможности схватил со стола нож и воткнул капитану в спину, или сиганул за борт от позора. Мне твоя смерть ни к чему, да и живая дочка магистра Серро стоит хорошего золота, но и собственная шея мне дорога. Пока не поймешь, что я держу слово — посидишь на привязи.

Он подошел к платяному сундуку, вытащил оттуда чистую длинную рубаху из тонкого дорнийского полотна и бросил ей в альков.

— Надень поверх платья, нечего рваным шелком светить. И слушай внимательно: за занавеску носа не высовывай и голоса не подавай, кто бы в каюту ни зашел. За этой дверью ходят пятьдесят безъязыких мясников, которым вчера по пьяни пообещали отдать тебя на забаву. Если они пронюхают, что я передумал, раньше чем я приберу к рукам палубу — резать придется многих. Уяснила?

Иллирия медленно натянула рубаху через голову, кутаясь в плотную ткань, и кивнула. В ее огромных зеленых глазах ненависть никуда не делась, но поверх нее впервые проступило острое, настороженное недоумение. Человек перед ней говорил жестко, цинично, но в его словах была понятная мужская логика вместо вчерашнего безумия.

В этот момент в дверь каюты требовательно, совсем не так робко, как полагается прислуге, постучали костяшками пальцев. И не дожидаясь ответа, тяжелая дубовая створка приоткрылась.

На пороге стояли двое.

Впереди — тощий, сгорбленный старик-стюард с подносом, на котором лежал кусок вареной солонины, горка галет и кувшин вина. А прямо за его спиной, заполняя собой почти весь дверной проем, возвышался лысый, как бильярдный шар, детина с бычьей шеей, пересеченной старым багровым рубцом от уха до уха, и в кожаном жилете поверх голой, поросшей седым волосом груди.

Память тут же подсказала кличку: Крюк. Боцман «Молчаливой» и правая рука старого Эурона во всех самых грязных делах. В прошлом — портовый душитель и насильник из Каменной Септы, которому вырвали язык в темнице Ланниспорта еще двадцать лет назад. Именно он держал в кулаке всю старую гвардию немых отморозков на борту.

Крюк бесцеремонно переступил порог каюты. Его маленькие, заплывшие жиром свинячьи глазки быстро обежали помещение: задержались на распахнутом кормовом окне, скользнули по пустому месту на столе, где всегда стоял кувшин с «вечерней тенью», а затем уставились на задвинутую парчовую занавеску алькова.

Боцман перевел тяжелый, наглый взгляд на капитана, демонстративно положил широкую лапу на рукоять заткнутого за пояс мясницкого топора и издал горлом короткий, хриплый клекот. Жестами левой руки он весьма недвусмысленно показал на занавеску, потом провел пальцем по горлу и изобразил движение бедрами, скаля желтые зубы.

Мол, время вышло, капитан: мы подходим к Ступеням, ты обещал отдать девку команде на развлечение перед тем, как пустить ей кровь на носу. Братва ждет.

Кравцов стоял у стола, заложив большие пальцы за широкий ремень, и холодно оценивал расклад.

На «Молчаливой» не было уставного экипажа — здесь была стая бешеных псов, которую прежний вожак подкармливал человечиной. И стоило вожаку проспать утреннюю попойку и не выкинуть на палубу обещанную жертву, как главный пес уже пришел проверять, не ослаб ли хозяин.

Убить Крюка прямо сейчас в каюте значило мгновенно поднять на бунт три десятка его дружков за дверью, пока сам капитан еще не вышел на палубу и не оценил обстановку. Но и спустить наглость с рук было нельзя — сожрут. Значит, зверя нужно было сначала сломать при свидетелях и обезоружить, а пустить под нож — через десять минут в трюме, без лишних глаз.

Михаил не сказал ни слова. Он сделал один медленный шаг к столу, будто собираясь взять кружку с вином с подноса старика-стюарда. Крюк расслабленно ухмыльнулся, решив, что капитан сейчас прикажет выволочь мирийку наверх.

В следующую долю секунды рука Кравцова метнулась не к кружке, а к тяжелому бронзовому подсвечнику весом в добрых пять фунтов, стоявшему на углу стола.

С коротким, резким выдохом бывший старпом с разворота корпуса впечатал литое основание подсвечника боцману прямо в скулу.

Раздался сочный хруст ломающейся кости и выбитых коренных зубов. Двухсоткилограммового лысого ублюдка развернуло на каблуках и швырнуло боком на переборку так, что в каюте зазвенели медные фонари. Крюк рухнул на одно колено, захлебываясь собственной кровью и выпучив глаза от полной неожиданности, и попытался выдернуть из-за пояса топор.

Михаил не дал ему поднять руки. Кованый носок морского сапога с маху врезался боцману под дых, вгоняя его затылком в дубовые доски, а в следующее мгновение черное лезвие валирийского кинжала уже упиралось Крюку точно в кадык, прямо поверх старого шрама, пуская тонкую алую струйку по жирной шее.

Старик-стюард у двери затрясся как осиновый лист, прижимая к груди поднос. А за полуоткрытой дверью в коридоре послышалась возня — двое немых дружков боцмана, пришедших с ним за добычей, дернулись было вперед, но замерли под ледяным, абсолютно бешеным взглядом правого глаза Грейджоя.

— Ты что, падаль лысая, берега попутал? — тихо, но так отчетливо, что слышал весь коридор, спросил Кравцов, свободным движением выдергивая из-за пояса боцмана его тяжелый мясницкий топор и отбрасывая к своим ногам. — Ты с каких это пор в мою каюту без спроса вламываешься и указываешь мне, что делать с моим призом? Забыл, кто тебе язык оставил гнить в Ланниспорте, а кто подобрал из канавы?

Крюк судорожно завращал налитыми кровью глазами и поднял обе окровавленные ладони вверх, показывая полную покорность. В его взгляде плескался первобытный страх перед старым Вороньим Глазом, который мог за косой взгляд выпустить кишки на месте, но в глубине зрачков затаилась черная, смертельная злоба битого волкодава.

— Девка остается у меня, пока я не возьму за нее выкуп или пока она мне не наскучит, — отчеканил Кравцов, глядя поверх головы Крюка прямо на двоих подручных в коридоре. — А ты, кусок сала, за то, что посмел положить лапу на топор в моей каюте, остаешься без оружия и идешь со мной в трюм чистить клетки картских колдунов голыми руками. Марш к грузовому люку и ждать меня там под присмотром вахты! Еще раз увижу на тебе железо без моего разрешения — прикажу протащить под килем от носа до кормы. Вон отсюда!

Он убрал кинжал и отвесил обезоруженному боцману тяжелого пинка под зад. Крюк, зажимая разбитую щеку ладонью и роняя на палубу капли крови с выбитым зубом, задом выполз в коридор и поплелся к трапу.

— А ты поставь поднос на стол, возьми ведро с тряпкой и вытри за этим боровом кровь с палубы, — скомандовал Михаил застывшему старику-стюарду. — Живо, две минуты тебе на все.

Безъязыкий старик метнулся исполнять приказ с прытью юнги: за минуту вытер доски насухо, сполоснул тряпку за окном и бесшумно выскользнул за дверь.

Капитан подошел к столу, проверил оружие: кроме его собственного абордажного тесака, валирийского кинжала и отобранного у Крюка топора (который он запер в кованый оружейный рундук на ключ), никаких ножей на столе не было — солонину на камбузе нарезали заранее.

Он разделил мясо и галеты на две части, отнес миску с кувшином разбавленного вина за занавеску алькова и поставил на пол перед Иллирией.

Девушка смотрела на него снизу вверх с каким-то оцепенением. Она только что видела через щель в парче, как этот человек за три секунды превратил огромного боцмана, наводившего ужас на всех пленников, в окровавленную отбивную, отобрал у него топор и вышвырнул вон.

— Ты… ты правда не отдал меня им, — тихо выдохнула мирийка, глядя на миску с едой. — Но этот лысый теперь убьет тебя при первой возможности. Я видела его глаза, когда он выползал.

— Не успеет, — коротко бросил Кравцов, проверяя перевязь тесака на бедре. — У меня на него в трюме другой наряд выписан. Ешь и сиди тихо. Дверь я сейчас запру снаружи на свой ключ, так что сюда никто не войдет, пока я не вернусь.

Выйдя из каюты, он провернул массивный бронзовый ключ в замке дубовой двери на два оборота, дернул за кольцо для проверки и направился по коридору к трапу на среднюю палубу.

Нужно было закрывать вопрос с трюмом.

Из памяти старого Эурона Михаил прекрасно знал, кто сидит внизу под ватерлинией. Четверо чернокнижников из Дома Бессмертных во главе с Пятом При, перехваченные месяц назад на пути из Карта. Это были не безобидные старики-фокусники, а опаснейшие ментальные паразиты, способные насылать морок наяву и чуять чужую душу на расстоянии. Прежний Грейджой держал их в живых только потому, что выбивал из них пророчества и рецепты магии крови, накачивая их же собственной «вечерней тенью».

Для Кравцова же эти четверо представляли прямую и немедленную угрозу: если Пят При почувствует, что прежний хозяин тела мертв, он попытается либо ударить по мозгам самого капитана, либо натравить на него команду. А заодно в темном трюме можно было очень удобно и без лишнего шума списать со счетов обезоруженного боцмана Крюка, свалив все на колдовской бунт.

У грузового люка на средней палубе его ждали трое: сам Крюк с раздувшейся лиловой щекой и без топора на поясе, и двое немых вахтенных — коренастый меднокожий дотракиец с обрезанными ушами и одноглазый верзила с Железных островов, вооруженный коротким абордажным копьем.

— Дотракийцу стоять наверху у люка и никого не пускать, — жестко распорядился Михаил, забирая у вахтенного зажженный масляный фонарь. — Крюк и одноглазый — вниз по трапу впереди меня. Боцман, возьмешь у клеток железный крюк и вытащишь из пятой клетки гнилые кости дохлого колдуна, а то вонь до верхней палубы стоит. Шагом марш!

Он намеренно пустил обоих впереди себя, держась на три ступеньки выше по трапу и не спуская глаз с широкой спины Крюка, пока они спускались в душное, сырое чрево «Молчаливой».

В трюме стоял густой смрад гнилой трюмной воды, крысиного помета и немытых тел. Между бочками с солониной, бухтами смоленого каната и балластными камнями к массивным дубовым пиллерсам были прикованы пять узких железных клеток, сваренных так, что человек внутри не мог ни встать в полный рост, ни лечь, не подогнув колени к подбородку.

В крайней пятой клетке на грязной соломе действительно белели обглоданные кости пятого чернокнижника, которого старый Грейджой две недели назад заставил сожрать остальных четверых после долгой голодовки.

В четырех других клетках в полумраке темнели скрюченные фигуры в лохмотьях некогда роскошного шелка. Трое младших колдунов выглядели полутрупами — один лежал в беспамятстве, тяжело хрипя простуженными легкими, а двое других лишь бессмысленно качались из стороны в сторону, уставившись в пустоту.

Зато в первой клетке у самого прохода сидел Пят При.

Знаменитый чернокнижник Карта походил на выкопанного из могилы упыря: обтянутый сухой желтой кожей череп с клочьями седых волос, гноящиеся ссадины от кандалов на запястьях и провалившийся рот с черно-синими, разъеденными «вечерней тенью» деснами.

Михаил остановился у подножия трапа в четырех шагах от клеток, высоко подняв фонарь в левой руке, а правую положив на эфес абордажного тесака.

— Одноглазый, плесни им воды из ведра, чтоб глаза открыли, — скомандовал капитан, внимательно следя за реакцией старика. — А ты, Крюк, открывай пустую клетку и выгребай падаль.

Одноглазый вахтенный подхватил деревянное ведро со стоячей водой и с размаху выплеснул половину сквозь прутья прямо в лицо Пяту При и его соседям.

Старый колдун даже не вздрогнул от холодных брызг.

Он медленно поднял голову. Его выцветшие, затянутые белесой пленкой глаза с пугающей остротой впились в лицо Кравцова поверх света фонаря. Пят При шумно, по-собачьи втянул ноздрями воздух, перевел взгляд на абсолютно трезвый, холодный правый глаз капитана, и вдруг его синие десны расползлись в беззвучном, торжествующем оскале.

— Какая ирония… — прошелестел Пят При на чистом общем языке, и в его сухом голосе не было ни капли слабости умирающего старика. — Вороний Глаз пил нашу тень, чтобы стать богом, а сам захлебнулся во сне в собственной блевотине…

Кравцов мгновенно напрягся, на полшага смещаясь вправо, чтобы держать в одном секторе и клетку колдуна, и возившегося у замка соседней решетки Крюка.

— О чем ты там шепчешь, падаль синегубая? — холодно бросил старпом, уже выводя тесак на ладонь из ножен.

— Не прячься за его лицом, чужак! — Пят При с неожиданной для истощенного тела прытью метнулся грудью на железные прутья, вцепившись в них скрюченными пальцами. — Я сорок лет глядел сквозь пламя черных свечей в Пыльном Зале! Я вижу нити душ в темноте! Тот, кто мучил нас, горел черным безумием, а от тебя пахнет мертвым железом, ледяной водой и миром, которого нет под этими звездами! Ты вор, залезший в панцирь мертвого кракена, пока плоть еще не остыла!

Черт побери. Старый упырь не просто догадался — он видел подмену насквозь.

И Пят При не собирался тратить время на пустые разговоры. Губы чернокнижника стремительно зашевелились, выбрасывая гортанные, рубленые слоги древнего валирийского заклятия, а на синих пальцах, сжимавших ржавые прутья, выступила темная кровь от намеренно разодранных о металл ладоней.

В трюме резко потемнело — пламя в масляном фонаре сжалось до крохотной синей горошины, а воздух вокруг клеток стал густым и вязким, как смола.

По ушам Михаила ударил знакомый по утреннему сну низкий, выворачивающий внутренности инфразвуковой гул, только в десять раз сильнее и ближе. Старый колдун бил прицельно — по свежим, еще не прижившимся швам между чужой памятью Эурона и сознанием пришельца, пытаясь парализовать волю капитана и одновременно подчинить себе стоявших в трюме немых головорезов.

У Михаила перед глазами поплыли багровые круги, из носа от чудовищного внутричерепного давления брызнула горячая кровь, а в трех шагах впереди раздался тяжелый звериный рык.

Одноглазый вахтенный с остекленевшим от внушения глазом развернулся на месте, перехватывая наперевес короткое абордажное копье, а боцман Крюк, которому и без всякой магии только дай повод свести счеты за утреннее унижение, схватил лежавший у клеток тяжелый железный ломик для колки льда и балласта и быком ринулся на капитана.

Вот тут Кравцова и спасло то, что он не повернулся к ним спиной и заранее отобрал у Крюка широкий мясницкий топор.

Даже под диким прессом ментального удара, от которого раскалывался череп, тело тридцатипятилетнего пирата и рефлексы старого моряка сработали слитно.

Михаил не стал пятиться вверх по узкому трапу — там на ступеньках его бы просто зажали и прикололи копьем снизу. Вместо этого он со всей силы швырнул зажатый в левой руке горящий масляный фонарь прямо в рожу бегущему первому одноглазому вахтенному.

Стекло и медь с треском разлетелись о лоб островитянина, вспыхнувшее масло плеснуло ему на волосы и плечи. Вахтенный заорал безъязыким горлом, взмахнув копьем вслепую, а Кравцов с коротким выдохом шагнул ему под руку и одним мощным рубящим ударом абордажного тесака сверху вниз расвалил ему ключицу до самых ребер.

В ту же секунду сбоку налетел двухсоткилограммовый Крюк.

Тяжелый железный ломик со свистом прошил полумрак. Михаил успел уклониться головой вправо, но граненый кусок железа вскользь зацепил висок, с треском сорвав с лица кожаную глазную повязку и с грохотом выбив щепу из дубового пиллерса.

Повязка слетела. Левый, черный с багровым зрачком глаз Грейджоя распахнулся в горящем полумраке трюма — и мир вокруг мгновенно обрел пугающую, ледяную четкость.

И дело было не только в ночном зрении. Как только открылся «дурной глаз» прежнего Эурона, ментальный гул в голове вдруг наткнулся на глухую стену, а в воздухе трюма Михаил отчетливо увидел две пульсирующие синие нити, тянувшиеся от окровавленных рук Пята При в клетке к затылку Крюка и к его собственному виску.

— Так вот зачем ты этот глаз под кожей прятал… — сквозь стиснутые зубы выдохнул Кравцов.

Крюк, потеряв равновесие после промаха ломиком, бросил железяку и двумя огромными ручищами вцепился капитану в ворот дублета и горло, наваливаясь всей своей бычьей массой и вжимая его спиной прямо в железные прутья крайней клетки.

Сквозь решетку костлявые пальцы Пята При тут же впились Михаилу в волосы и плечо, пытаясь удержать его на месте и влить остатки темной силы прямо в позвоночник, пока боцман ломает ему кадык.

Дыхание перехватило от чудовищного давления пальцев Крюка на гортани. В ушах зазвенело. Пытаться разжать клешни озверевшего гиганта руками было бесполезно — разные весовые категории.

Кравцов сработал иначе.

Он со всей яростью подался корпусом назад и вбок, с хрустом притирая и ломая просунутые сквозь решетку пальцы Пята При собственной спиной о железные прутья, одновременно со всей дури ударил затылком точно в перебитую утром скулу нависшего сверху Крюка, а когда боцман взвыл от дикой боли и на секунду ослабил хват — вогнал длинный клинок тесака ему снизу под ребра, прямо по рукоять, и резко провернул сталь.

Крюк захлебнулся, обдав лицо капитана горячим кровавым паром изо рта. Синяя нить у его виска лопнула, стеклянный взгляд на миг стал осмысленным и полным тупого ужаса, после чего огромная лысая туша мешком сползла по ногам Михаила на залитые кровью и догорающим маслом доски трюма.

— Проклятье… — зашипел за спиной Пят При, отдергивая окровавленные, переломанные пальцы внутрь клетки и пятясь в дальний угол.

Старпом медленно развернулся к решетке, тяжело дыша и утирая тыльной стороной ладони кровь с рассеченного виска. Оба его глаза — холодный голубой и бездонный багрово-черный — смотрели на колдуна без всякой жалости.

— Не на того нарвался, дед, — глухо произнес Кравцов, перехватывая тесак прямым хватом.

— Стой! — Пят При вжался спиной в заднюю стенку клетки, выставляя перед собой изувеченные кисти. — Не убивай меня! Ты даже не представляешь, какие силы уже следят за этим кораблем! Без меня ты не прочтешь асшайские свитки Эурона и сгоришь заживо, если попытаешься подчинить валирийский рог! Я научу тебя…

— Свитки мне переведет тот, кто не лазит без спроса в чужие мозги. А с рогом я разберусь железками и головой, без вашего колдовского дерьма, — отрезал Михаил. — Сдохни.

Два фута тяжелой стали вошли сквозь решетку прямо в грудь чернокнижника, пробив высохшую грудину насквозь и пригвоздив его к задним прутьям.

Пят При судорожно дернулся, захрипел, роняя на подбородок густую синюю пену, и обмяк. В тот же миг остатки вязкого морока в трюме лопнули, словно мыльный пузырь. Один из младших колдунов в соседней клетке, лежавший в горячке, за время схватки тихо испустил дух от разрыва сердца, когда его учитель вытянул из него последние крохи жизни для удара. Двое оставшихся молодых чародеев забились в углы своих клеток, закрывая головы руками и мелко, беззвучно трясясь от ужаса.

Кравцов с усилием выдернул клинок из решетки, наступил сапогом на догорающую тряпку от разбитого фонаря, гася пламя, и несколько секунд стоял, переводя дыхание. Голова после открытия левого глаза больше не болела — наоборот, чужая память и собственные рефлексы будто окончательно сплавились в одно целое.

Сверху, из квадратного проема грузового люка, осторожно свесилась бритая голова немого дотракийца, стоявшего на часах. Увидев на полу трюма в полумраке остывающие туши могучего боцмана Крюка и одноглазого вахтенного, а в клетке — приколотого насквозь главного колдуна Карта, кочевник побледнел под своим медным загаром и вжал голову в плечи.

Михаил поднял с палубы сорванную кожаную повязку, небрежно сунул ее за пояс, оставив багрово-черный левый глаз открытым, и посмотрел наверх.

— Спускайся сюда и зови четверых с палубы, — спокойно и властно скомандовал новый капитан «Молчаливой», вытирая лезвие тесака о жилет мертвого боцмана. — Этот кусок дерьма Крюк и одноглазый решили продаться чернокнижнику за картское золото и выпустить его из клетки. Обоих предателей вместе с двумя дохлыми колдунами — за борт на корм акулам прямо сейчас, на глазах у всей вахты. Двух живых щенков в клетках связать по рукам и забить им в глотки кляпы из пакли, чтобы даже пискнуть не смели — пойдут на приманку. Через десять минут всем свободным от весел — построение на шкафуте!