Проснулся резко, но без каких-либо неприятных ощущений. Просто мгновенное переключение из режима сна в режим бодрствования, как по щелчку пульта. Сначала было подумал на солнце: штор в комнате нет. Но рассвет оказался не настолько ярким. Причина крылась в другом. Строки, белые по тёмному, снова явили себя и никак не желали пропадать, упорно следуя за взглядом. Повернул голову к стене — они следом, ни единой миллисекунды задержки. Удобно, наверное. Если так будет постоянно, то даже привычку у тела вырабатывать не придётся. Встаём рано, встаём бодрыми и полными сил.

Запас: ноль лет.

Вес: один.

Отсрочка: неактивна.

Рекомендую пополнить.

— Утро доброе, — обратился я к пустоте, за которой, я знал, скрывается мой безликий собеседник.

Доброе. Вы спали восемь часов и четырнадцать минут. Для вашего состояния это хороший показатель.

Голос никак не изменился. Сухой, вежливый и непримечательный.

— Ну, давай с самого начала. Что значит «ноль лет»?

Запас лет. Собственного срока у вас нет, поэтому считаю только запас.

— Так. Здесь подробнее — нет срока? У остальных, получается, есть?

У всех остальных — да.

— И что этот срок из себя представляет? Судьба? Получается, всё уже расписано, кому сколько отведено?

Ваши выводы содержат ряд ошибок, исходящих из недостатка информации. Срок — это то, к чему всё идёт сейчас. Изменится что-то — изменится и срок.

— Хорошо. Тогда почему у меня его нет?

Аид промолчал. Вчерашнее «Принадлежность: ошибка!» он, к слову, тоже объяснять не стал.

Что же. Выходит, своего дня у меня нет. Ни в каком календаре. По-хорошему, можно и порадоваться: никто за меня ничего не решил и не расписал. Только радоваться почему-то не тянуло. Чувствую, без подводных камней здесь не обошлось.

— Ладно, с этим потом. Тогда… «Рекомендую пополнить». Как?

Забрать жизнь. Положить на собственный баланс.

— Не совсем понял.

Дальше минут пять шёл инструктаж.

Даров у меня, оказывается, четыре: Жатва, Касание, Отсрочка и Взгляд. И все четыре работают от одного топлива. Топливо — годы жизни. Получить их я могу только с тех, кто умирает от моей руки или, как он выразился, «по моему распоряжению»: сколько человеку оставалось, столько получу я сам. Это и есть Жатва.

Касание убивает то, до чего я дотронусь, если по-настоящему этого захочу. Мелочь вроде мух — сразу и даром. С человеком так не выйдет: руку держать придётся несколько секунд, и стоить это будет лет. Которых у меня, напомню, ноль. Так что перетрогать всех подряд не получится, по идее. Оно и к лучшему.

Отсрочка — что-то вроде страховки. Срока у меня нет, но это не значит, что меня нельзя убить. И если меня ранят так, что я должен умереть, Отсрочка не даст, а заплатит за это годами из запаса. Пока запас ноль, платить нечем, поэтому она и «неактивна». Иначе говоря, сейчас я самый обычный смертный, разве что с голосом в голове.

Взгляд показывает, сколько лет осталось другим. И ещё Вес. Вес — это сколько весит душа. Чистая весит один. Тяжелее её делает кровь: чем больше за человеком отнятых жизней и чем страшнее он их отнимал, тем больше цифра. Вес набирается и у меня, с каждой забранной души. Вес открывает ступени, что-то вроде разрядов. Каждая следующая вдвое дороже предыдущей, и на каждой что-то новое: дары становятся сильнее или появляются другие. Какие именно, Аид обещал сказать, когда откроется первая.

— Погоди. То есть всё, что ты умеешь, — это убивать?

Всё, что умеете вы. Я только считаю.

— А лечить? Летать может? Что-нибудь полезное есть?

Вы считаете ваши навыки бесполезными?

Вопрос поставил меня в тупик. На фоне всего опыта общения с ним это звучало на удивление эмоционально, с ехидной ноткой снисходительности. Впрочем, вопросов он раньше тоже не задавал.

— Кхм. Понял. Определённо, уметь убивать касанием лучше, чем ничего. Ладно. Покажи.

Показать что?

— Хоть что-нибудь. Теория без практики не имеет смысла.

Окно.

На стекле сидела муха. Поздняя, октябрьская, из тех, что уже не летают, а лениво переползают с места на место. Я встал, подошёл ближе, и Аид сказал: Касание. Просто коснитесь и пожелайте. Я прикоснулся. Муха оказалась бессовестно наглой: мой уверенно протянутый палец она встретила без всякого страха. Эффект был мгновенным: она упала на подоконник и больше не шевелилась. Никаких спецэффектов. Разница между жизнью и смертью — одна секунда.

Я посмотрел на свой палец. Обычный, разве что ноготь обломан и долго ещё будет отрастать. Хм. Допустим, мухобойка в доме теперь точно не понадобится.

Рядом с мухой стоял кактус, вчерашний, с жёлтым цветком. Я без особых нравственных переживаний тронул и его. Просто проверить, насколько всё серьёзно. Иголки кольнули, цветок стоял.

Аномалия, — произнёс Аид после паузы. — Фиксирую.

— И что это значит?

Растение не отреагировало. Так не должно быть.

— А как должно быть?

Как с мухой.

Он замолчал, и молчал как-то иначе, чем раньше. Чувствовалась работа мозга или что там у него вместо. Вежливый голос из темноты чего-то не знает — это успокаивало. Непонятно что из себя представляющая хтонь и так не лучший вариант для сожительства. Хотя бы не всеведущая. С этим уже можно работать.

Отец сидел на кухне с газетой. На столе рядом с ним стояли треснутая кружка и тарелка с яичницей и тостом. Тарелку он подвинул ко мне, кружку придвинул к себе, а я без лишних разговоров умостился напротив провизии.

И тогда увидел цифры.

Теперь они висели не передо мной, а над ним. Над головой, чуть выше линии волос, там, где на иконах рисуют нимб, только вместо него — число. Тридцать один. И рядом, мельче, как сноска: два.

Я опустил глаза в тарелку и стал есть.

Взгляд, — подсказал Аид. — Годы, которые ему остались. Вес.

Тридцать один. Я прикинул: ему под пятьдесят, значит, доживёт почти до восьмидесяти. Нормально. Можно сказать, хорошо даже. Откусил тост и посмотрел ещё раз, уже не прямо, а исподлобья. Число не ушло. Висело себе, ровное, белое, и отец под ним читал про бейсбол.

— Ты чего? — спросил он, не поднимая глаз.

— Да так. Ничего.

— Ешь.

Я ел. Ел и думал, что вот теперь у меня в голове есть дата, которой у него нет, и что делать с этим знанием, непонятно. Хорошо это или плохо — тоже. Решать было рано. Пока просто цифра. Ну висит. Пусть висит дальше, никому не мешает.

— Я сегодня до восьми, — сказал отец. — Если что, звони Джин. Или в участок, спросишь меня.

— Хорошо.

— И из дома лучше не выходи.

— Пап, мне восемнадцать.

Он окинул меня взглядом поверх газеты.

— Знаю. Поэтому и говорю.

Сказано было сухо, без улыбки, с таким лицом, будто он зачитывает протокол. Я засмеялся. Он, кажется, удивился, но остался доволен, хотя по нему вообще трудно что-то сказать.

— А если выйду?

— Тогда возьми куртку. На улице плюс девять. — Он перевернул страницу. — И ключи. В прошлый раз ты их у Джин в машине оставил, а я потом полчаса под дверью стоял, как дурак.

— Это когда было?

— В сентябре. — Отец глянул на меня коротко и снова уткнулся в газету. — Тогда ты тоже говорил, что тебе восемнадцать.

— Учту. — Я доел яичницу, потому что спорить про ключи, которых я в глаза не видел, было бы совсем глупо.

Ушёл он в полвосьмого. Накинул плащ, проверил карманы, по очереди: жетон, ключи, телефон. На пороге обернулся.

— Захочешь есть — в холодильнике лазанья.

— Та самая?

— Не суди книгу по обложке, — хмыкнул он. — Снизу всё хорошо, не подгорела.

Дверь закрылась, и над ней на секунду ещё висело «тридцать один», а потом исчезло вместе с ним. Я остался сидеть над пустой тарелкой. Тридцать один год, вес два. Чистый весит единицу — значит, что-то на нём есть. Что именно, я не знал. Наверное, двадцать лет службы. Ну, он коп. Не мне его судить.

Из дома я, конечно, вышел. Сидеть в четырёх стенах с голосом в голове быстро надоедает. Развлечь себя особо нечем, телефон сломан, газеты читать не любитель. Мух больше не нашёл, а подозрительный кактус… делать с ним было нечего. Полил его вчера, и хватит: кактусам много воды не надо. Сам голос по большей части молчал, не навязывался и говорил, только если спросишь, но ощущался постоянно.

В прихожей висела куртка Алекса, чёрная, с капюшоном. На столике у двери лежала связка ключей с брелоком в виде зелёной ящерицы. Ящерица мне ни о чём не говорила, зато пальцы узнали ключи сразу и сами нашли, которым открывается дверь.

Стоило выйти на лестницу, и меня едва не сбили.

Сверху летел пацан. Малой, лет девяти. Рыжий, в куртке на вырост и с рюкзаком, который подпрыгивал на спине. Он перепрыгивал за раз по две ступеньки, с завидной скоростью. А вот координация слегка хромала. Увидев меня, тот успел затормозить, вцепившись в перила.

— Ой. Это тебя там избили?

— Ну, да.

— Круто, — протянул он с уважением. — Мама сказала, тебе чуть голову не оторвали.

— Разве? Вроде на месте.

— На месте. И правда, на месте. — Он наклонил голову, рассматривая меня, как интересную игрушку. — Болит?

— Есть немного. Дам совет: по голове лучше не получать.

— Да это само собой. Сам-то надавал в ответ?

На этом вопросе глаза у него лучились такой надеждой, что я просто не захотел его расстраивать.

— Конечно! Если я так выгляжу, представь, что стало с ними.

— Круто!

Я хотел было спросить, куда он торопится. Но не успел. Потому что увидел.

Над ним тоже парили циферки. Белым цветом, ровно над рыжей макушкой. Почти как у отца. Только вместо числа были слова. Два месяца. И рядом, мельче: один.

Я уронил ключи. Они звякнули о ступеньку, ящерица подпрыгнула, и пацан нагнулся первым, поднял и протянул мне.

— Ты чего? Плохо стало?

— Да… голова, — сказал я.

— Тебе лежать надо. Мама так сказала. — Он сунул ключи мне в руку, обогнул меня и поскакал дальше. Уже с площадки крикнул: — Я Дэнни! Сверху!

— Знаю, — сказал я ему вслед. Неправда, конечно. Но пацану будет приятно. Наверное.

Дверь подъезда хлопнула, и я остался стоять с ключами в руке. Два месяца. Всего два месяца.

Этажом выше открылась дверь, и на площадку выплыла соседка. По-другому не скажешь: крупная женщина в халате, с пакетом мусора в одной руке и сигаретой в другой, ещё не подкуренной, но уже наготове. Увидев меня, она остановилась.

— Алекс! О, Господи. Как ты, малыш?

— Живой.

— Твой отец сказал, тебя чуть не… — Она не договорила, махнула сигаретой. — Ужас. Что за город. С каждым годом жизнь здесь становится всё опасней!

Над ней висело сорок. Вес один — понятное дело, не тот, что в килограммах. Я смотрел на эти сорок и думал, насколько же жизнь любит иронию: сигареты, лишние кило двадцать, одышка на одном пролёте. И сорок — это всё равно больше, чем у отца, которому, на первый взгляд, женщина была ровесницей.

— Миссис… — начал я и понял, что не знаю, как её зовут. Прошлый Алекс знал, но его уже не спросить, а пауза затягивалась. Помогла сама женщина, поняв проблему, с которой я столкнулся.

— Маргарет Монк, дорогой. Но ты всегда звал меня тётей Мо. Неужели забыл? Ох, что это я. Верно, тебя крепко приложили, малыш. Обращайся ко мне как раньше, не стесняйся.

— Да уж, что есть, то есть. Неудачный денёк выдался, мис… то есть тётя Мо. С памятью проблемы появились…

— Бедняжка! Ну ты не переживай, я расскажу всё, что только захочешь! Из всех жильцов дома тебе повезло встретить именно меня.

— Это… иначе и не назвать. Собственно, о чём хотел спросить. Вы же знаете Дэнни? Он только что на улицу выбежал.

— Ковальски-то? Знаю, конечно, дорогой. Носится сорванец целыми днями. — Она понизила голос, хотя на лестнице, кроме нас, никого не было. — Отец у него опять всю ночь не спал. Ходил. Я-то слышу, у меня стенка как бумага. Ходит и ходит. Что там у них, не пойму, но что-то нехорошее, Алекс. Уж попомни моё слово. Тётя Мо редко ошибается.

— И что же там может быть?

— А вот чего не знаю, того не знаю. Я не из тех, кто лезет не в своё дело.

И это она сказала с таким достоинством, что было ясно: спорить здесь бессмысленно. Для приличия поддержал диалог ещё пару минут и попрощался, повернувшись к двери, чтобы закрыть её. Женщина пошла по своим делам, задев меня пакетом, и уже снизу крикнула:

— Отцу привет передавай! И поешь чего-нибудь, сладкий, плохо выглядишь!

Все в этом доме, похоже, лечили одним и тем же. Я досчитал до десяти, чтобы она окончательно ушла, и спросил, не разжимая губ, как говорят через стену:

— А у неё что за сорок?

Срок. Ничего интересного.

— Тогда у пацана? Там тоже ничего интересного?

Аид не ответил. Я подождал, но он не торопился. Судя по всему, это и был ответ.

— Он болен?

Ковальски, Дэниел, девять лет. Срок: два месяца. Вес: один. Причина: не установлена.

— То есть на это ты не способен? Цифру же видишь.

Я вижу срок. Причину — нет. Срок может быть ограничен болезнью. Может — чем-то другим.

— Например?

Людьми, — сказал он.

Я спустился, вышел на улицу и пошёл, не особо выбирая куда. Болтливая соседка; папаша, который всю ночь мешает сплетнице спать; и два месяца над рыжей макушкой. Складывалось это, честно говоря, в такую себе картину. Точнее, складывалось-то как раз хорошо, это мне и не нравилось.

Шёл я часа полтора, и за это время понял про здешний мир больше, чем за три дня в больнице.

Первое, что я увидел, ещё у подъезда, — плакат. Тот самый лысый, с подбородком, которым можно гвозди забивать. «Не геройствуйте. Вступайте в программы полиции. Мэр Уилсон Фиск». Ну, с этим я уже вчера разобрался: мэр так мэр. Рогов на нём не было. Не успели ещё? Или Алекс один такой умный был.

Через квартал на остановке висела реклама. Серая броня, та же, что по телевизору, только без человека внутри, на фоне моста. «Безопасный город. Тысяча камер к две тысячи десятому году. Stane International». Броня стояла, как манекен в витрине. Мелкая подпись внизу гласила: «Стоим на страже вашего сна». Звучало красиво. ВПК США громко рукоплещет вашей фантазии, так держать.

В газетном ящике у аптеки лежала «Пост», и на третьей полосе была заметка в полколонки: «Адвокат-линчеватель: год в Райкерсе». На фото — мужчина в тёмных очках, с худым лицом, в наручниках. Фамилию я прочёл дважды. Вдруг ошибся. Мёрдок. Про него я тоже что-то помнил. Что-то хорошее, и уж точно не наручники.

В аптеке на стойке лежали брошюры. Я взял одну: глаз за что-то зацепился и требовал более близкого ознакомления. «Вторая жизнь. Программа реабилитации одарённых. Ваш близкий не такой, как все? Мы поможем ему принять верное решение». На обложке спираль, зелёная, закрученная внутрь, под ней адрес: Рэйвенкрофт, корпус Б. Внутри — улыбающиеся люди в светлых комнатах. Улыбались они, как люди на обложках книг по изучению иностранных языков. Одно из двух: обещали заплатить или грозили жестокими пытками.

Брошюру я сунул в карман. Зачем — пока не знаю. Может, понадобится.

Назад шёл другой дорогой, а в почтовом ящике, когда вернулся, лежало письмо из университета. ESU, Эмпайр-стейт. Так вот где учился Алекс. Письмо было про сбор пожертвований: «Поддержите F.E.A.S.T., приют Мартина Ли для бездомных. Студенческий день волонтёра — суббота». Подпись: деканат.

Дома я выложил письмо на стол вместе с брошюрой и газетой. Уставился на них и начал думать, во что складывается картина. Потом достал из рюкзака Алекса первую попавшуюся бумагу. Это оказалось расписание пар на неделю, с биологией по вторникам и чем-то под названием «интро в статистику» по четвергам. Перевернул, взял ручку и написал на обороте столбиком:

Фиск — мэр.

Железный человек — Стейн.

Мёрдок — в тюрьме.

Человек-паук — ?

Спираль.

Посмотрел на список. Короткий, и ничего не объясняет, но хотя бы как-то упорядочен. Теперь нужен второй столбик.

Пять строк. Мэр, которого я помнил не мэром. Железная броня не с тем визионером. Адвокат за решёткой и Спираль, которая лежит у меня в кармане, пока ни к чему не привязанная. Должен ещё быть парень в красном. Вот это я помнил точно: прыгает по крышам, болтает, всех спасает. Я даже выглянул в окно. Крыши есть. Красных пятен на горизонте не замечено. На информацию о нём пока не натыкался.

Вещи из больницы лежали в пакете у двери. Я его не разбирал: джинсы с кровью, толстовка с кровью, кроссовки и на дне телефон. Разбитый. Экран в паутину, корпус треснул вдоль, кнопки не отвечают. Телефон как телефон, две тысячи восьмого года, то есть, я так понимаю, новый.

Повертел его в руках и уже хотел бросить обратно. Потом остановился. Стоило для начала взглянуть под крышку. Сим-карта, карта памяти. Экран разбить можно, а карта маленькая, она и хозяина переживёт.

Поддел крышку ногтем. Под батареей, в своём гнёздышке, лежала карта памяти, целая. Я вынул её, зачем-то подул, как дули в детстве на картриджи, и пошёл в комнату искать, куда её вставить.

Ноутбук Алекса лежал на столе, старый, в наклейках. Пароля не было, или был, но пальцы его знали: я не успел подумать, как уже сидел в системе. Карту ноутбук съел через переходник, который нашёлся в ящике стола среди ручек и жвачки.

Фотографий было много. Какие-то люди, какие-то пары, доска с формулами, кактус, снятый с четырёх сторон, девушка со светлым каре и ободком в волосах — смеётся, прикрывая рот. Листать я не стал. Чужое, и смотреть это было бы всё равно что читать чужие письма. Хотя, если подумать, я сейчас сам целиком — чужое письмо.

Открыл последний файл. Видео. Дата знакомая — та самая ночь, три ноль четыре.

Темно. Камера дрожит, снимает из-за чего-то, из-за угла, похоже, из-за мусорного бака. Задворки, одна лампа над железной дверью, вывеска, которую видно наполовину: «…сервис». Двор, машины, и среди машин фургон. Белый, без окон, с одной картинкой на борту.

Спираль. Зелёная. Закрученная внутрь.

Я остановил видео, сбегал к столу за брошюрой и положил её рядом с экраном. Та же. Запустил дальше.

У фургона трое. Двое обычных, в куртках, и третий — здоровенный, в полтора раза шире любого из них, светлый ёжик, и, когда он повернулся к лампе, я его узнал. По зубам. Длинным, лошадиным. Вспоминать не пришлось: это лицо я уже видел снизу, с асфальта, когда оно наклонялось ко мне. Усталое.

Они грузили. Из открытой двери «…сервиса» выносили мешки, длинные, тяжёлые, такие, что нести приходилось вдвоём, и закидывали в фургон. Один. Второй. Третий мешок здоровяк взял сам, перекинул через плечо, как ковёр.

И мешок шевельнулся.

Не сильно. Но и не показалось. Здоровяк хлопнул по нему ладонью, не зло, по-хозяйски, и закинул внутрь.

Камера дёрнулась. Задралась к небу, к стене, к бакам. И в динамике, тихо, потому что телефон был далеко от лица, парень сказал: «Нет…» Голосом, который я три дня слышу от самого себя. Высоким, ломким.

А дальше было то, что я помнил и сам. Шаги, быстро. Свет лампы, который мотнулся. Лицо, которое наклоняется. Короткий крик, его, — и запись кончилась.

Я сидел перед ноутбуком. Минуту, две, не знаю.

Вот, значит, как.

Явно ведь не случайно там оказался. Какое совпадение, да. Ещё и снять догадался. Вот и думай теперь, чего там было больше, смелости или глупости. Доигрался в итоге в шпионские игры. Теперь здесь я за главного.

Вы хотите что-то спросить, — сказал Аид.

— Да.

Спрашивайте.

— Тот, здоровенный. Со светлой башкой. Сколько ему осталось?

Не знаю. Я вижу только то, что видите вы. Это запись.

— Значит, мне просто нужно его увидеть?

Тогда скажу, — согласился голос.

Я закрыл ноутбук. Карту вынул и положил в карман, туда же, к брошюре. Спираль к спирали.

Потом пошёл на кухню, достал из холодильника лазанью и съел, сколько смог, стоя, не разогревая. Поесть велели все, кому не лень. Пора бы и прислушаться для приличия.

Рядом с дверью в прихожей, там, где утром стоял отец, по-прежнему пустовал крючок под плащ. Он вернётся в восемь. У него тридцать один год.

А вот у пацана сверху — два месяца, и я пока не знал, что с этим можно сделать. А главное, стоит ли…