________________

Первую главу ["Евгения Онегина"] я знала наизусть, чтобы потом в тюрьме выступать. Обязательно человек должен знать "Евгения Онегина" наизусть, чтобы читать ночами... чтобы эти суки заснули. 

Мама оставила меня у бабушки и тетки. Тетка работала, бабушка лежала дома, то есть все было нормально. Она же не знала, что тетку мою очень скоро вызовут в НКВД (она же из семьи врагов народа, мы все такие), и ее уволят с работы. И она, чтобы спастись, пошла в психушку. Потому что сумасшедших не брали в ГУЛАГ.

Мою прабабку закопали живьем. Об этом я прочла в Интернете. Она поехала к себе в имение и где-то по дороге ее закопали. Может, она была в шляпе?..

Дина Дурбин на всю мою жизнь стала для меня примером того, как надо себя вести, когда ты приходишь в кафе, а там играет оркестр.

Я один раз так написала: "Ну если ты беременна, как не родить-то?". Это касалось рассказов.

Во многом творчество - это обращение к тем, кто не слышит и не видит, но о ком можно написать. 

Весь Союз писателей тогда представлял собой скопище уродов. Натуральных идиотов, которые продолжали печатать свои произведения, которые потом стояли на полках книжных магазинов, а затем шли на переработку.

Я попала в Союз писателей по залету. Самуил Алешин, драматург, был членом приемной комиссии. А там как: вот дело, что издано, что поставлено. А у меня - ничего, ничего не поставлено, ничего не издано. Но он прочел им мою сказку, они заржали и меня приняли.

Если считать с 53 года, когда помер этот урод наш...

В 45 году его посадили как врага народа, но не расстреляли. Почему, я не знаю. Дело в том, что он был очень хороший человек.

Квартира была маленькая, 32 метра. Трое детей. Как сказала соседка, когда встретила меня с вот таким пузом: "Квартиру хочешь? Не дадут". У нее тоже было трое детей. И ей тоже не дали.

Я работала в ванной. Как шутили мои друзья, "сидя на стиральной машине". Но я знаю человека, который сидел ночами на унитазе работал. У него там был столик откидной какой-то. 

Баба Таня, Пельтцер, говорит: "Деточка, это у тебя какая пьеса?". Я говорю: "Тринадцатая". Она потом вышла на улицу, а там ее всегда сопровождали поклонницы. И кто-то видел: стоит она в окружении поклонниц и ругается матом на меня. Потом мы стали с ней близкими подружками.

Олег Ефремов ко мне очень хорошо относился. Очень хорошо. Это он меня заставил написать вторую часть "Чинзано". Вызвал и говорит: "Это че, пьеса?". А я говорю: "А что? Три мужика пьют, че, нормально. "Чинзано". Вам хочется, чтобы я написала вторую часть, где бабы пьют?". Он говорит: "Ну!". "И одна другой говорит: учти, я вчера у тебя ночевала?". Он говорит: "Ну!". Я пошла домой и думаю: никогда в жизни ты этого не поставишь. Написала. И точно: не поставил.

В общем и целом - ждешь, когда придет. И иногда дожидаешься.

А Путин был ниже меня... Но я, правда, была на каблуках. И он был невероятно остроумен. Он другой был тогда.

Мы получили премию в 13 тысяч долларов, 13 человек. Причем некоторые не принимали участие ни в чем, но им уже пора было.

Знаете, когда человек много скрывается, редко показывает себя, это уже что-то значит.

Народ воспитан Эдиком Успенским в его ненависти к женщинам в шляпах. А шляпы носили только интеллигенты. Такие... интеллигенты паршивые. Но раньше за это просто расстреливали, а сейчас хотя бы просто смеются.

Артемий Троицкий вошел ко мне и сказал: "Люся, вы можете не выступать". Я сказала: "Я мужественная!". Но не завоевала я этот Ярославль ни хрена. Все ждали только Шевчука, конечно.

У нас есть закон: если предприниматель не платит зарплату своим сотрудникам какое-то время, то его сажают в тюрьму. Видимо, в тюрьме он должен что-то заработать. 

Признаюсь, я не могу: обожаю я Дегу!

Сейчас даже смерти кухонные не считаются преступлениями.

Все писали про пьющих мужиков. Никто не писал про их жен.

Вот это пение, когда дерешь глотку - а вы чувствовали, что я деру глотку, да? - что-то из тебя такое излучается, на тебе самом кончаясь.