Примечание переводчика: Эти воспоминания французского писателя и критика театра, оперы и кино, коллаборациониста и фашиста - в фашизм его привел один из основателей и идеологов французского фашизма, русский балетный критик и друг Гумилёва, сбежавший во Францию , Александр Яковлевич Левинзон - автора "бестселлера Оккупации", Люсьена Рёбате, были опубликованы в 1953 году в журнале "Миномёт". Его издававал писатель, артист и анархист, герой Первой мировой войны, оставивший несколько томов своих дневников, Галтье-Буасье. В этом тексте Рёбате делится о своем уникальном опыте пребывания в "квартале смертников" в тюрьме Френ, где 141 день в цепях ожидал смертной казни. На русском языке эти воспоминания публикуюся впервые. Все примечания и сноски, за исключением особо оговоренных, сделаны переводчиком. Пронумерованный писок примечаний вы найдёте в конце статьи (в тексте примечания выделены цифрами). 

Отметим, что мы категорически осуждаем политические взгляды Люсьена Рёбате, которые не разделяем - не обладая никакими политическими взглядами вообще и с веселым недоумением относясь ко всем идеологиям, включая демократическую - и считаем приговор суда 1947 года в отношении Рёбате совершенно справедливым. Мы считаем также последующее помилование Рёбате неоправданным, поскольку этот человек совершенно ни в чем не раскаялся (к счастью, ошибка суда стала удачей для литературы, поскольку Рёбате дописал свой выдающийся роман "Два штандарта"). В то же время, мы считаем, что этот уникальный исторический документ со множеством деталей, проливающих свет на роль Франции в событиях ВМВ, должен быть доступен русскому читателю. 

Приятного чтения! 

-----------------------------------------------------------------------------

...Поставить на карту покой моей жизни ради легкомысленного удовольствия говорить правду людям, которые её не достойны.

(с) Вольтер
 

Я провёл тринадцать месяцев в Френ, деля с разными товарищами одну из пятисот камер третьего отделения (1) (Каждое из трёх отделений Френ — это большое здание с длинным холлом, вокруг которого на четырёх этажах расположены камеры. Центральный коридор соединяет все три отделения - прим. Л. Р.), предназначенных для одиночного заключения, но куда в то время помещали по три-четыре подследственных (2). Заточение, холод, смертельная монотонность в четырёх стенах стали для меня почти незаметны с тех пор, как я решил возобновить работу над неоконченным романом (3). После шестнадцати лет журналистики я, наконец, благодаря тюрьме, обрёл драгоценную свободу  установить для себя идеальный распорядок дня: двенадцать-четырнадцать часов литературного труда в день. Мои товарищи с самой трогательной и милой готовностью приспособились к моим странностям и привычкам писателя. Я никогда не просил открыть мне дверь, чтобы погулять по галереям, хотя это - основная цель заключённого при камерном режиме. Моим самым большим огорчением был погашенный в половине девятого свет, что прерывало мою работу, и всегда это случалось в самый интересный момент. Тогда я научился обходить это препятствие, нацарапывая тексты карандашом в темноте на полях журнала Fontaine, целая стопка которого у меня была. Весь пропыленный, терпеливо выводя свои строки чёрными чернилами, я настолько превратился в тюремного паука, что переезд в другую камеру, - пусть лишь почти через дверь - выбил меня из колеи на несколько дней. Иногда, спускаясь по лестнице отделения, чтобы пойти за передачей или к адвокату, я по слабости в ногах и лёгкому головокружению понимал, что такая затворническая жизнь плохо подходит для человеческого организма. Но, знал я, меня подстерегают и другие опасности...

СВЕТСКИЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ

В субботу, 23 ноября (4), Кусто и я были приговорены к смертной казни. У меня остались об этом дне отличные воспоминания. Различные физические недомогания, мучившие меня почти две недели, утихли. Программа второй половины дня — выступления адвокатов и приговор — проходила  очень спокойно. После пяти адских дней нам оставалось только расслабиться на скамье подсудимых, о неудобстве которой, столь искусно рассчитанном, сказано ещё недостаточно.

Церемония, на самом деле, прошла очень приятно. Накануне обвинительная речь комиссара правительства Фукена (5) возмутила меня по многим причинам, но особенно - по грамматическим (6). Слушая мэтра Боде, который выступал за Клода Жанте (7), я с удовольствием понял, что красивая и правильная речь - на нашей стороне. Мой друг Бернар де Сариак (8) который из привязанности ко мне вытерпел всё это ужасное испытание, защищал нас от всей души, и я был благодарен ему за то, что он напомнил о некоторых исторических фактах, которые всё же лежали в основе этого процесса, но о которых никто до сих пор не обмолвился ни словом (9)

Перерыв в заседании, во время которого жюри совещалось, был очарователен. Целый эскадрон адвокатов и адвокатесс столпился, чтобы поздравить наших защитников и ободрить нас. Несмотря на убожество места (коридоры суда присяжных, со стороны защиты, представляют собой что-то вроде угольного склада, и дорогие мэтры вынуждены перешагивать через груды угля), я чувствовал себя так, будто вернулся в ризницу зала Гаво или зала Плейель вечером большого фортепианного или вокального концерта (10). Один молодой еврей-адвокат, с которым я поделился своими ощущениями, тут же начал болтать со мной о музыке, и мы вместе обсуждали размеры вагнеровских тем. Перед тем я выпил виски на три пальца (11). И, свободный от всяких иллюзий, я не испытывал ни малейшей тревоги (вердикт в зале ожидали уже три дня). Я был доволен, что нахожусь в такой хорошей форме, чтобы услышать свой смертный приговор перед тесными рядами коллег — всех этих великих специалистов по гуманитарным репортажам, одержимых судебной ошибкой, ужасающихся строгостью правосудия, противников каторги, «батальонов Африки», гильотин… и которые так усердно, в течение недели, и с таким пренебрежением, работали над нашим расстрелом, предварительно, правда, отказав нам в какой-либо человеческой индивидуальности (12).

Сержант Бурди (13) начальник  охраны суда, показывал фотографии из газет, на которых нас запечатлели рядом с ним, и просил наши автографы. Когда мы достали ручки, добряк остановил нас: «Лучше немного позже, если вас не затруднит. Когда вы будете... ну… вы понимаете... Представьте себе, — добавлял он с энтузиазмом, — у меня в коллекции уже есть Лаваль, Паки, Дарнан, Бюкар, Люшер. Все расстрелянные!» (14)

Чтение приговора было примечательно, прежде всего, своей необычайной быстротой. Казалось, председатель Дидье (15) до этого так щедро раздававший время, проделывал фокус. Как и предполагалось, Кусто и я отправлялись из суда в кандалах (т.е. приговорены к смерти - прим. В. Л.). Жанте получил пожизненное. Я очень сожалел, что не могу сделать последний знак друзьям, которых узнал в зале, но мы пообещали нашей охране воздерживаться от таких проявлений чувств. Ценой этой жертвы мы могли обнять наши семьи, которые мы, как предполагали, больше не увидим, поскольку для закованных в кандалы в Френе свидания были отменены. Эти короткие прощания прошли без проявления малейшей слабости. Моя жена, моя дорогая Вероника (16), очень оживлённая и мужественная, сказала мне: «Будь совершенно спокоен, я вызволю тебя отсюда, я уверена. К тому же, этот приговор — чистая формальность». По-тюремному мы бы сказали: липовый приговор. Я был с этим почти согласен. Однако у Бернара де Сариака на глаза навернулись слёзы. Опечален был и молодой секретарь, с весьма похоронным видом принёсший нам на подпись кассационную жалобу. Пришлось подписывать и фотографии для превосходного вахмистра Бурди. Родственники уже должны были удалиться. Но чёрные рукава адвокатов продолжали порхать вокруг нас, многочисленные, весьма светские, ободряющие. Это была всё та же жизнь, которую мы знали когда-то, все тот же парижский вечер…

Но вот на грязной и извилистой лестнице чей-то голос крикнул:

«Отправляйте приговорённых к смерти!»

Мы обменялись рукопожатиями с дюжиной людей и в последний раз спустились вниз между нашими конвоирами. Было десять часов. В тёмном и пустынном дворе нас ждал старый «вертухай» (в оригинале грабля/gaffe — тюремный жаргон, означающий надзирателя или охранника - В. Л.) у задней двери «салатной корзины» (фургон для перевозк заключенных, напомним, что в СССР их возили в фургонах для перевозки хлеба - В. Л.).

Именно он надел нам на скрещённые запястья наручники особой прочности, каких я никогда раньше не видел — настоящие стальные тросы. Я оказался запертым в одной из камер фургона, который медленно тронулся. Наручники причиняли боль, темнота была полной, фургон трясло почти полчаса. В такой обстановке приговор казался мне уже гораздо менее липовым. И пусть я не размышлял о вероятности своей смерти, но уже думал о том, что мне предстоят крайне неприятные дни, и что они, собственно, начались. Мы, должно быть, проехали Орлеанские ворота; фургон раскачивался на пустынной дороге. Мне вспоминались кое-какие сцены из сна Бэнкрофта в «Чикагских ночах», где он видит, как его тюрьму атакуют друзья (17). Но мы были приговорёнными буржуа, выходцами из буржуазных партий (18)

Я знал, что никто не встанет на пути нашего фургона.

ХОРОШИЙ СУП

Надзиратели первого разряда, которых обычно называют бригадирами и которые числятся унтер-офицерами пенитенциарной службы, ждали нас в канцелярии Френ, приветливые и предупредительные:

— А, вот и вы! Ну и долго же это тянулось... И ведь все-таки приговорили-то вас к смерти! Но, в конце концов, у вас ведь есть немного времени до того, как начнутся неприятные дела? Мы велели разогреть для вас две миски супа. Это не много, но после такого дня вам это поможет оправиться.

Этот суп действительно оказался настоящим подкреплением, именно тем, что нам было нужно. Мы ели его, весело беседуя с добрыми «вертухаями».