20-е годы во Франции... Что это было за время? Ах, что это было за время! Ну, что за время… И пусть Франция в тот год все еще была страной-победительницей, сама она этого уже не знала. Да, она чувствовала тяжесть победы в своих карманах и животе, но победы не было больше в ее сердце. Некоторые здравомыслящие люди задавались вопросом, а заслужила ли она эту победу. Однако, всегда практичная Франция должна была получить выгоды от победы и не лишила она себя их и на этот раз.

Война заставила людей выполнять гигантскую работу. Они вдруг осознали себя  со столь новыми и столь мощными орудиями в руках, что вообразили, будто пришло время заново изобрести мир. Все стало иначе. Не думали, не рисовали, не писали, не любили как прежде. Все казалось до смешного простым. Беспечные, грубые люди этому только радовались; ну а щепетильные, изысканные по своему обыкновению стремились все усложнять.

Подразумевалось, что вальсы, платья со шлейфами, тональная музыка исчезли навсегда. Каждый сезон взрывался тысячей художников, пятью сотнями композиторов, сотней неопубликованных доселе  философов, отметавших прошлое взмахом руки. Андре Жид с восторгом - и без сомнений! - утверждал, что все должно подвергаться сомнению. 

Мы, поколение той эпохи, читатель, позволили себе элегантно  приветствовать все доктрины, будь тo зажигательные, кровавые или даже аномальные. Мы с улыбкой позволили им носиться в воздухе и бегать по дорогам, мы спорили о них как о финтифлюшках. И поскольку, мы не погибли под миллионом снарядов, то поверили в свою неуязвимость, и что мы защищены от всех опасностей, недоступны всем ядам мира.

Нации были стерты с лица земли, и на их землях - созданы другие, что политические элиты проделали с легкомысленностью богемы, сжигающей ради своей эстетических фантазий Шартр, Грецию и Италию, дабы заменить их каким-то ублюдком кубизма. Мы жили в буйстве романтизма и… презирали романтизм. Поэты того времени высоко ценили цирк Медрано, больше чем “Сумерки Богов”, но… мы лихорадочно бросились в негритянский романтизм и романтизм биржи. Мы говорили о Микеланджело языком модистки… зато нахваливали словами Микеланджело кукольный театр или афишу.

Пускай то были безумства, но прелестны они были своею свежестью – пусть никакое переиздание,  никакая перешлифовка не дали бы им содержательную идею – и бросали  они  своим неровным горением несравненный отблеск на Париж. 

… А что же наши приятели, спросит читатель? Конечно Мишель и Гийом с божественной радостью плавали в этом свете.

Вскоре Гийом смог уже с ученой небрежностью объявить:

— Кракауэр, Поллак, познакомил меня с Бретоном. Он пробовал выпечку в пекарне на улице Ренн. У него красивое, спокойное лицо… Вот поэт с настоящим поэтическим лицом, что является совершенно замечательной новинкой в мире уродов-поэтом! И все еще очень дружелюбный! Прекрасно осознает, чего он стоит, но ни капельки не позер. С ним были австрийский художник и боксер, кажется, австралиец. Я выразил ему наше восхищение. Я прав, употребляя это слово, не так ли? Он был очень добр. Мы вместе ели яблочные пирожки, потом он угостил нас выпивкой в ​​заведении недалеко от Сен-Сюльпис, кажется, в борделе для священников, который матросня называет Ватиканом. Боксеру в Ватикане, если по-простому, отсосалашлюха, переодетая алтарником, а потом мы пошли в магазин, где продаются маски и атрибуты для свадеб и банкетов, очень смешные, недалеко от Мауба. Знаешь, очень естественно и достойно Бретон вел себя  среди всех этих приключений. Он много говорит. Ему, должно быть, очень нравится, когда его слушают. Но все, что он говорит, всегда умно, ново, хоть он и не придает этому никакого значения. Мы договорились о встрече в следующий понедельник в бистро на площади Бланш. Он утверждает что Монпарнас пахнет искусством и что это радует его сердце. 

Вдохновленный Мишель сенсационно дебютировал в автоматическом письме: «Лодка-осьминог движется навстречу небытию...». Этот текст сразу же был выбран для главного обзора нового «движения», ради которого всю эту суету друзья затеяли и уже готовили первый номер издания, ему посвященного. 

Сюрреалисты оказались по большей части очень привлекательными молодыми людьми из лучших буржуазных семей, с тонкими лицами, одевавшимися с добродушной элегантностью, резко контрастировавшими с академической богемой неудачников с беретами, грязными ногами и идеалами вечерних блядок, которые Мишель и Гийом ненавидели. Ужасный шум, который сюрреалисты всегда поднимали, выбирая в качестве жертв знаменитостей и представителей бомонда, был тем более для друзей восхитительным. Красные жилеты, декаденты, смуглые насильники прошлого, фовисты… все эти потрясатели основ былых времен выглядели лишь спокойными игроками в бильярд рядом с этими утонченными, блестящими мальчиками, непримиримо воплощавшими в себе насыщенность, жестокость, отрицание всей эпохи, и вступавшими в открытую борьбу со всеми современными подлостями. В компании этих сумасшедших друзья действительно научились извлекать почти всегда уникальные преимущества из многих малоизученных пластов психической жизни.  Так, ранним утром, в калейдоскопе полусна, Гийом сочинил «Метаморфозы» Овидия («Безразличное в саксонском бисквите становится монстранцией, чудовище становится совой»…), собрав множество аплодисментов и друзья даже намеревались текст напечатать.

5 мая подписчики первого тира прочтут начало переписки маркиза де Сада с его любовницей и главу из "Записок на полях Дриё Ла Рошеля" 2025 года.

14 мая подписчики второго тира прочтут финальную часть эссе Поля Морана "Русская Европа Достоевского" и несколько глав из "Записок на полях Дриё Ла Рошеля" 2025 года.

20 мая читатели третьего тира прочтут пятую главу  мемуаров Герольда-Паки

28 мая - читатели четвертого тира прочтут начало второй главы "Двух штандартов", величайшего французского романа XX века, написанного в тюремной камере в ожидании расстрела Люсьеном Рёбате. Впервые на русском.