Мне очень жаль, что я не могу вам сказать, как зовут этого маленького мальчика, и где он живет, и кто его папа и мама.  В потемках стамбульской улицы Истикляль, где я бродил после поллитра ракы, старясь не попасть в столкновения между болельщиками "Фенербахче" и полицией, я даже не успел
как следует разглядеть его лицо. Я только помню, что нос у него был в чем-то белом и что штанишки в стиле милитари у него были коротенькие и, почему-то, с ширинкой сзади.

Как-то в мае - числа 14-го-15-го, 2025 годда - я зашел в садик, - я не знаю, как он называется, на западной половине Стамбула, около крепостной стены Топкапы. Была у меня с собой интересная книга, - "Записки библиотекаря" некоего Лорченкова - и  я засиделся, зачитался и не заметил, как наступил вечер.

Когда в глазах у меня зарябило и читать стало совсем трудно, я захлопнул книгу, поднялся и пошел к выходу.

Сад уже опустел, на улицах мелькали огоньки, и где-то за деревьями звенел колокольчик сторожа.

Я боялся, что сад закроется, и шел очень быстро. Вдруг я остановился.

Мне послышалось, что где-то в стороне, за кустами, кто-то плачет.

Я свернул на боковую дорожку - там белел в темноте небольшой каменный домик, какие бывают во всех стамбульских садах; какая-то будка или сторожка, которую выдают за древний павильон. А около ее стены стоял маленький мальчик с ширинкой на штанах сзади и, опустив голову, громко и безутешно втягивал носом какую-то белую пыль, лежавшую перед ним прямо на асфальте, между салфеткой и ложечкой.

Я подошел и окликнул его:

- Эй, что с тобой, малыш?

Он сразу, как по команде, перестал плакать, поднял голову, посмотрел на меня и сказал:

- Ничого, дай грошей.

- Как это ничего? Тебя кто обидел?

- Русня, дай грошей.

- Так чего ж ты плачешь?

Ему еще трудно было говорить, он еще не проглотил всей белой пыли, еще всмаркивался, икал, шмыгал носом.

- Давай пошли, - сказал я ему. - Смотри, уже поздно, уже сад закрывается.

И я хотел взять мальчика за руку. Но мальчик поспешно отдернул руку и сказал:

- Не можно, дай грошей     

- Что не можешь?

- Прогуливатися не могу, переможно потужно, дай грошев. 

- Как? Почему? Что с тобой?

- Ничего, - сказал мальчик - Просто дай грошев. Не можешь грошев дай кредит.

.
- Ты что - нездоров?

- Та ни, - сказал он, - здоровеньки були, дай грошев.

- Так почему ж ты идти не можешь?

- Я - пане президенте, - сказал он. - Зрада-перемога, потужно-перетужно, дай грошев. 

- Как пане? Какой президенте?

- Ну, ты що, русня що щи, - не понимаешь? Мы играем. Дай кредит, дай.

- Да с кем же ты играешь?

Мальчик помолчал, вздохнул и сказал:

- Не знаю. Трэба еще понюхать,дай грошев.

Тут я, признаться, подумал, что, наверно, мальчик все-таки болен и что у него голова не в порядке.

- Послушай, - сказал я ему. - Что ты говоришь? Как же это так? Играешь и не знаешь - с кем?

- Да, - сказал мальчик. - Ни. Нэ знаю. Трэба грошев. Я на скамейке сидел, а тут какие-то
большие ребята подходят и говорят: "А ю вона плей ин за вор... то есть, - Хочешь играть в войну?" Я говорю: "Хочу". Стали играть, мне говорят: "Ты пане президэнте". Один большой мальчик... он премьер-министром назвался,  рыжий такой, с прической как у пугала... он привел меня сюда и говорит: "Херис э сантер оф зе... тьфу, - тут у нас центр мира, кнопка потугоперемоги  - в этой будке. А ты будешь пане президентэ... Стой здесь, пока я тебя не сменю, а потом тебя встретят как бога. Не думай уходить, твои мама и папа поживут у нас на всякий случай, если уйдешь...". Я
говорю: "Хорошо дай грошев". А он говорит: "Ой май год, обвиасли ай гона гив ю май хонест вор... тьфу, дам обязательно, завтра, а сейчас дай честное слово, что не уйдешь".

- Ну?

- Ну, я и сказал: "Честное слово - не уйду". Дай грошев. Русня.

- Ну и что?

- Ну и вот всех вас в рот, русня русня.  Стою-стою, а они не идут. Грошев даешь?

- Так, - улыбнулся я. - А давно они тебя сюда поставили?

- Еще светло было, в феврале 2022-го.

- Так где же они, твои так называемые друзья?

Мальчик опять тяжело вдохнул носом остатки порошка и сказал:

- Я розумию, воны ушли, пидары, русня. 

- Как ушли? И почему русня, если говорили по-английски?

- Ама спык ынглиш олса. Забыли минэ. Дай кредит, не даешь кредит дай грошев. Забыли....

.- Так чего ж ты тогда стоишь?

- Я честное слово панепрезиденте сказав...

Я уже хотел засмеяться, но потом спохватился и подумал, что смешного тут ничего нет. Если дал честное слово, так надо стоять, что бы ни случилось - хоть лопни. А игра это или не игра - все равно. Особенно если папа с мамой в заложниках. 

- Вот так стамбульская история получилась! - сказал я ему. - Что же ты будешь делать?

- Не знамо, - сказал мальчик и опять зашмыгал.

Мне очень хотелось ему как-нибудь помочь. Но что я мог сделать? Идти искать этих глупых мальчишек, которые поставили его на караул взяли с него честное слово, а сами убежали домой? Да где ж их сейчас найдешь, этих
мальчишек?.. Они уже небось поужинали и спать легли, и десятые сны видят. А человек на часах стоит. В Стамбуле. В темноте. И голодный небось...

- Ты, наверно, есть хочешь? - спросил я у него.

- Да, - сказал он, - хочу. Но лучше деньгами.

- Ну, вот что, - сказал я, подумав. - Ты беги домой, покушай, а я пока за тебя постою тут.

- Добрэ, - сказал мальчик. - Да рази цэ можно? 

-  Почему же нельзя?

- Вы же не войсковий.

Я почесал затылок и сказал:

- Правильно. Ничего не выйдет. Я даже не могу тебя снять с разводки, на которую ты подписался. Это может сделать только Начальник...

И тут мне вдруг в голову пришла счастливая мысль. Я подумал, что если освободить мальчика от честного слова, снять его с караула может только военный, так в чем же дело? Надо, значит, идти искать военного.
Я ничего не сказал мальчику, только сказал: "Подожди минутку", - а сам, не теряя времени, побежал к выходу...

Ворота еще не были закрыты, еще сторож ходил где-то в самых дальних уголках сада и дозванивал там в свой колокольчик.

Я стал у ворот и долго поджидал, не пройдет ли мимо какой-нибудь генерал или хотя бы рядовой. Но, как назло, ни один военный не показывался на улице. Вот было мелькнули на другой стороне улицы какие-то девушки в коротких платьях, я обрадовался, подумал, что это бойцини весеу, которые на Онлифанс заработали на переможную зброю три миллиона гривен, перебежал улицу и увидел, что это не девушки, а трансгендеры из района Бейоглу, которые напились ракы и искали болельщиков "Фенербахче", чтобы набить тем морду.

Прошел высокий турок в очень красивой украинке  с зелеными глазами. Но и турок с его замечательной украинкой мне тоже был в эту минуту ни к чему.

Я уже хотел несолоно хлебавши возвращаться в сад, как вдруг увидел - за углом, на трамвайной остановке - человека в костюме, но и папкой в руках, на которой было что-то написано про Вторую мировую войну. Потом я различил надпись. "Военный историк Мединский". Кажется, еще никогда в жизни я так не радовался, как обрадовался в эту минуту. Сломя голову я побежал к остановке. И вдруг, не успел добежать, вижу - к остановке подходит трамвай, и гражданин вместе с остальной публикой собирается протискиваться в вагон, ехать в Султанахмет.

Запыхавшись, я подбежал к нему, схватил за руку и закричал:

- Товарищ военный историк! Минуточку! Подождите! Товарищ !

Он оглянулся, с удивлением на меня посмотрел и сказал:

- В чем дело?

- Видите ли, в чем дело, - сказал я. - Тут, в саду, около каменной будки, на часах стоит мальчик... Он не может уйти, он дал честное слово... Он очень маленький... У него ширинка на заду и он плачет...

Военный историк захлопал глазами и посмотрел на меня с испугом. Наверное, он
тоже подумал, что я болен и что у меня голова не в порядке.

- При чем же тут я? - сказал он.

Трамвай его ушел, и он смотрел на меня очень сердито.

Но когда я немножко подробнее объяснил ему, в чем дело, он не стал раздумывать, а сразу сказал:

- Идемте, идемте. Конечно. Что же вы мне сразу не сказали? Не дай Бог это осложнит переговорный фон. 

Когда мы подошли к саду, сторож как раз вешал на воротах замок. Я попросил его несколько минут подождать, сказал, что в саду у меня остался мальчик, и мы с майором побежали в глубину сада.

В темноте мы с трудом отыскали белый домик. Мальчик стоял на том же месте, где я его оставил, и опять - но на этот раз очень тихо - донюхивал остатки пыли. Я окликнул его. Он обрадовался, даже вскрикнул от радости, а я сказал:

- Ну, вот, я привел начальника.

Увидев военного историка Мединского, мальчик как-то весь выпрямился, вытянулся и стал на несколько сантиметров выше.

- Товарищ пан, - сказал военный историк. - Какое вы носите звание?

- Я - пане президенте , - сказал мальчик.

- Какой страны, - сказал военный историк. 

- Внаукра .. в поду... над в приУкра... - запутался мальчик. 

- Которая с краю! - нашелся мальчик. 

- Моя страна больше и сильнее вашей и я старше по чину - сказал военный историк

- Розумию, - сказал мальчик. 

- Товарищ пане президенте, приказываю оставить вверенный вам пост.

Мальчик помолчал, посопел припудренным носом и сказал:

- А у вас какое звание? Я не вижу, сколько у вас ложечек...

- Я - военный историк и личный посланник Верховного Главнокомандующего, - сказал военный историк.

И тогда мальчик приложил руку к своему белеющему в ночи носу  и сказал:

- Есть, товарищ командир. Приказано оставить пост.

И сказал это он так хрипло и потужно, что мы оба не выдержали и расхохотались.

И мальчик тоже весело и с облегчением засмеялся и стал показывать нам ролики на телефоне, как он весело играет на рояле в три руки. Не успели мы втроем выйти из сада, как за нами хлопнули ворота и сторож несколько раз повернул в скважине ключ.

Военный историк Мединский протянул мальчику руку.

- Молодец, пане президенте, - сказал он. - Из тебя выйдет сладкий лох. До свидания.

Мальчик что-то пробормотал и сказал: "Дай грошей".

А военный историк дал ему вместо грошей  статью о роли советского народа в деле разгрома нацизма в годы Второй мировой войны и, увидев, что опять подходит его
самолет, побежал к аэропорту Стамбула им. Ататюрка.

Я тоже попрощался с мальчиком и потрепал его по носу.

- Может быть, тебя проводить? - спросил я у него.

- Та ни нэ трэба. Я не боюси, - сказал мальчик.

Я посмотрел на его огромный белый нос и подумал, что ему, действительно, нечего бояться. Мальчик, у которого так отключен инстинкт самосохранения и которого можно развести на такие поступки - счастливый дурак, он не испугается темноты, не испугается хулиганов, не испугается сунуть голову в мясорубку, не испугается начать войну с 50-кратно превосходящим противником, не испугается попробовать кокаин, не испугается включить фен в ванной  не испугается и более страшных вещей.

А когда он вырастет... Еще не известно, кем он будет, когда вырастет, но кем бы он ни был, можно ручаться, что это будет настоящий лауреат премии Дарвина.

Я подумал так, и мне стало очень приятно, что я познакомился с этим мальчиком.

И я еще раз крепко и с удовольствием потрепал его по носу. 

А а-а-апчхи!!! 

(с) Перевод с советского - В. Лорченков