... Анн-Мари говорила о Париже, который едва мельком видела в двенадцать лет и куда надеялась попасть в этом году вместе с Режи. (Мишель уже представлял, как посвящает ее в свой город, в Рембрандта, в набережные Сены, в гору Святой Женевьевы, и оттого почти танцевал.) Она оказалась не такой уж чистокровной лионкой, как он решил сначала. По правде говоря, она случайно родилась в Гренобле.

— Немного дофинуазка, как и я!

— А по материнской линии у меня есть капля итальянской крови.

— У меня — со стороны деда, по той же линии.

Она рассказывала о своем полном одиночестве, которое наступало, как только Режи уходил. О невыносимом погружении в глупости семейных застолий, куда она выходила из объятий друга, и должна была терпеть скуку, а ведь парой мгновений назад они залетали так далеко в своих мыслях, на пути к серьезному и святому будущему:

— Вы ведь понимаете меня, месье Кроз. Режи так часто говорил, что фобия к буржуа — первая страница вашего катехизиса. А все мои компаньонки, ну, или почти все, они такие ничтожные…

Мишель пришел в восторг от столь немного старомодного слова «компаньонки», в этих устах. «Надо запомнить этот голос, как мелодию. Он такой свежий, такой юный, немного высокий, но такой мягкий. Сколько в нем может быть меланхолии, нежности и веселья! Как хорошо она сказала про буржуа! Как хорошо она понимает меня и отвращение мое к мещанству!.. И ни тени того грубого и глупого акцента, который даже самые красивые женщины часто сохраняют в этом Лионе».

Невольно он задел рукой грудь девушки. Вздрогнул даже от своего святотатства - собственное прикосновение ему показалось кровосмесительным. Он созерцал маленький профиль, скромный и улыбающийся, и ему хотелось сложить руки в долгом благоговейном молчании.

— Режи рассказывал вам историю с отцом Ролле? Только упомянул? За два года мы не переживали ничего более ужасного.

Отец Ролле был тем иезуитом, - костлявым и суетливым, - которого Мишель вспоминал с живым ужасом и который возглавлял большой кружок католических студентов, где Режи проводил много времени. Он был духовным наставником юноши. Анн-Мари получила от него прошлой весной записку с немедленным вызовом:

— Дитя мое, — сказал он, — я узнал о ваших отношениях с Режи Лантелемом. Немедленно порвите их. Он видит лишь вас, ваш маленький силуэт, растрепанные волосы…  вы смущаете этого юношу, вам нет места в его жизни!

— Святой отец описал меня как кинозвезду. А я ведь была ужасно некрасива, с отвратительной прической и жалкой маленькой шляпкой. Но мне было не до смеха. Я тут же взбунтовалась и надо было видеть, как! «Ни за что на свете, господин аббат!». Помчалась к Режи, который впал в ужасное состояние, терзался угрызениями совести, раздумывая, не стоит ли ему подчиниться попу. Мне стоило невероятных усилий выбить эту дурь у него из головы. Наконец, он решился пойти к отцу Ролле, рассказал ему кое-что. Отец понял, что мы — не обычные влюбленные, и оставил нас в покое. Но как же я перепугалась!

Мишель сжал кулаки от ярости. Какое осквернение великой любви — лапы этого мерзкого попа! Он с радостью разразился бы потоком ругательств. Однако Анн-Мари своим ясным, звенящим и оживленным голоском… вовсе не осуждала падре. Как же сглупил Режи, допустив эту омерзительную сутану к своей интимной истории! Каким наивным он был, каким ханжой! Но как отважно эта девушка… эта пигалица!.. защитила свою любовь!

Уже сейчас, словно желая прогнать неприятные воспоминания, она торопила Режи сопровождать ее на предстоящий бал, от приглашения на который не могла отказаться и где без него ей было бы смертельно скучно.

— Да, — говорил Режи, — танцевать с вами... это еще одна вещь, которая меня немного пугает.

Ну да, это его смущало. Мишелю хотелось, чтобы он признался в этом прямо.

— Ну что вы, Режи, — отвечала Анн-Мари, — вы же уже танцевали со мной два раза, помните?.. Он танцевал прекрасно, хотя никогда не учился!

Она произнесла это так ласково, что Мишель почувствовал в сердце неприятный укол. Впервые Анн-Мари проявляла свою нежность к Режи в его присутствии.

Увы! Уже настала половина седьмого, время расставания. Все, что Мишель не осмелился или не сумел сказать, хаотично крутилось у него в голове, и причиняло такие мучения, что он чувствовал, как отчаяние охватывает его. Троица вышла на маленькую площадь, и пусть она была в двухстах шагах от буржуазных кварталов Гильотиера, все же это место оказалось почти таким же безлюдным и деревенским, как уголок горного селения. Фонарь, висевший над ними, слабо освещал несколько старых приземистых домов, низких и покосившихся. Тротуар был земляной, мостовая  - грубо выложена булыжником, кривые переулки разбегались вправо и влево в непроглядную тьму.

— Не уделите ли вы нам еще немного времени? — спросил Мишель у Анн-Мари.

— Конечно, я могу остаться до семи. Вот место, где мы прощаемся почти каждый вечер.

— Возможно, то самое, где мы скажем прощай навсегда, — заметил Режи.

— Завтра, — продолжала Анн-Мари, — Режи расскажет мне здесь, как грустно ему было расстаться с вами. А потом он встряхнется, в голове у него промелькнет строфа стихов или музыка, и он снова станет безмятежен. Ах, как ему везет! Кажется, он никогда не узнает хандры, полного отвращения ко всему на свете.

— Ах, — сказал Мишель, — так вы знаете эти дни… ну, когда любое человеческое лицо кажется отвратительным, и даже самые любимые книги становятся пресными...

— Да, прячешься и прячешься в такие дни, но все беда в том, что одиночество так же ужасно, как и всё остальное.

— Как точно сказано!

— Честно говоря, — простодушно признался Режи, — я еще не встречал печали, которая устояла бы перед двадцатью пятью тактами Вагнера или Баха. Я сажусь за пианино — и сразу же приходит облегчение.

Анн-Мари покачала головой, улыбаясь:

— Нет, он никогда не не сможет по-настоящему понять.

Режи это, казалось, слегка задело.

— Впрочем, это, наверное, достоинство, — добавил Мишель, — у него разумнее устройство жизни, более крепкая закалка воли.

Но произнося этот неискренний комплимент, он чувствовал себя вознесенным на небеса, потому что обнаружил, что Анн-Мари может быть похожа на него и - непохожа на Режи.

Мишель долго смотрел на молодую пару, стоявшую перед ним.

Режи был плохо одет, ворот его пальто топорщился, но ему, конечно, не стоило беспокоиться об этом, ведь Анн-Мари давно перестала обращать внимание на его пренебрежение модой. Они были так трогательны, так просты, так искренни и так близки друг к другу…

— Ну, Мишель, что ты думаешь об этом дне? Что думаешь о нас?

— Как видите, я растроган…

Анн-Мари смотрела на него своими большими глазами, словно ожидая, что он скажет еще что-то. Но Режи добавил...