Ночь обрушилась на Литтл-Хэнглтон туманом. На местном кладбище было тихо, и каждое надгробие и памятник торчали из земли, как гнилые зубы. Питер Петтигрю шёл торопливо. Руки оттягивала корзина, накрытая его плащом: внутри шевелилось что-то мерзкое и липкое, и каждый его вздох отдавался сиплыми стонами. 

Питер сам помогал Господину с обретением этого промежуточного тела, но всё же его каждый раз передёргивало от отвращения и страха, стоило плащу соскользнуть и выставить наружу бледную, с синеватым оттенком тонкую ручонку. Он торопился, потому что слишком хорошо знал: возродившись, Тёмный Лорд спросит с него за любое промедление.

Тёмный Лорд не терпел ошибок. Петтигрю помнил это слишком хорошо (Круцио не забывается) — каждый приказ его Господина исполнить нужно было безукоризненно, а иначе его слуг ждало наказание. 

Питер прижимал корзину к груди, как будто там было его собственное дитя. «От которого нельзя избавиться», — пролетело в голове, и он поёжился, поспешно запихивая эту мысль куда подальше. Из корзины раздавался сиплый смешок — будто Тёмный Лорд знал, о чём думает его жалкий слуга. 

Питер чуть не споткнулся. 

— Поторопись, Питер, — прохрипел его Господина из корзины, срываясь на зловещее шипение. — Найди могилу Реддла. 

Питер судорожно кивнул и стал шарить глазами по плитам. Туман сгустился, и надгробия превратились в неровные тени. Он то и дело срывал с камня липкий мох, пока взгляд не наткнулся на странный памятник — массивный саркофаг с высеченной фигурой крылатого жнеца. Каменный ангел склонился над плитой, держа косу, и его тень в тумане казалась живой. На боку проступала выцветшая фамилия: Реддл.

У Петтигрю пересохло во рту.

— З-здесь, мой Лорд, — пробормотал он сипло, чувствуя, как дрожат колени.

Корзина шевельнулась. Бледная ручонка высунулась наружу и ткнула прямо в надгробие.

— Поставь меня и начинай копать, — велел Господин.

Питер осторожно опустил корзину у подножия мрачного памятника. Каменный жнец возвышался над ним, и Питер никак не мог избавиться от ощущения, что пустой капюшон статуи наклоняется всё ниже, наблюдая за ним. Сердце гулко билось в висках.

Он рухнул на колени перед могилой и принялся выгребать руками сырую землю. Дёрн тянулся кусками, будто сопротивлялся, будто сама кладбищенская земля не желала быть потревоженной. Пальцы уже саднили и кровоточили, но Петтигрю боялся остановиться.

— Ты же волшебник, Питер, — хмыкнул внезапно Господин. — Ну так используй магию!

Питер вздрогнул, покраснел, торопливо вытащил палочку. Его дыхание сбивалось, слова заклинаний срывались с языка. Земля разлетелась в стороны, открывая прогнившие доски. Воздух наполнился удушливым сладким смрадом, от которого слёзы выступили на глазах.

Он всхлипнул, но Господин этого не терпел бы. Стиснув зубы, Петтигрю направил палочку — дерево гроба треснуло, обнажив серую пыль и остатки костей.

— Достань прах, — прохрипел Господин. 

Руки дрожали, когда Питер зачерпывал горсти праха и складывал в мешок. Крошки костей сыпались меж пальцев, и ему чудилось, что они царапают кожу, что в каждом шорохе звучит слово: «Предатель». Ему хотелось воскликнуть, что он никогда не хотел быть предателем, но он молча стискивал зубы. 

Он торопился, боясь задержаться, но с каждым движением чувство мерзости только усиливалось.

— Хорошо, — наконец сказал Господин, и из корзины донёсся сиплый смешок. — Теперь у нас есть всё, что нам нужно. Возвращаемся.

Питер вытер ладони о штаны, оставив на ткани тёмные разводы, и не осмелился поднять глаза от своих потрёпанных ботинок. Ему казалось, что пустые глазницы черепа в гробу всё ещё сверлят его взглядом.