Сан-Мигель-де-Альенде сиял. Ночь дышала теплом, специями и жизнью. Весь город, казалось, утонул в свете — огоньках свечей, гирляндах из календулы, цветах и бумажных черепах, развешанных между домами. Пахло дымом, корицей и карамелью. Где-то играла музыка, звучали голоса, смех и молитвы.

Гарри стоял на краю узкой улицы, где мостовая была выложена грубыми камнями, а стены домов — расписаны яркими узорами. Под ногами шуршали лепестки календулы, уносимые лёгким ветром. Несмотря на то, что мексиканцы праздновали День мёртвых, всё казалось невероятно живым. Воздух будто был наполнен воспоминаниями живых об умерших.

— Мистер Поттер, — позвал его Бэддок, бесшумно подойдя со спины. — Мы потеряли его след. Кажется, этот дракклов Иствуд растворился где-то среди местных. Будет трудно найти его в такой толпе.

— Хорошо, дай отряду передышку, — ответил Гарри, потерев переносицу под очками. — Утром продолжим поиски.

Бэддок кивнул и ушёл. А Гарри остался один.

Немного постояв, он побрёл в сторону площади и как-то незаметно для себя оказался на кладбище. Вдоль тропинок горели свечи — сотни маленьких огней, освещающих путь. Здесь было намного тише — основное веселье было на площади. Только ветер трепал гирлянды из бумажных черепков и гремел ими, как детскими игрушками, да редкие люди стояли у алтарей, общаясь с умершими. 

Гарри остановился у одной из могил, глядя, как женщина ставит перед портретом своего отца рюмку текилы, а потом, улыбаясь, рассказывает, как поживает семья и как за год выросли его внуки. И столько было в её голове нежности и светлой памяти, что Гарри застыл. Казалось, мексиканцы совсем не оплакивали умерших родных и любимых, что сильно отличалось от того, к чему привык Гарри. Для него смерть всегда сопровождалась горем. 

Сжав руку в кармане мантии, Гарри, немного помедлив, подошёл к свободному месту и, не совсем понимая, зачем, выстроил на камне небольшую офрендас: расстелил красную ткань, трансфигурированную из платка, поставил свечи и разложил памятные вещи. В кожаном мешочке на шее, который когда-то подарил ему Хагрид, Гарри всегда носил всё необходимое. Гермиона говорила, что это отголоски войны и паранойя, но и сама с трудом могла расстаться с бисерной сумочкой. Самым последним он вытащил колдографии.

На первой — родители: молодые и смеющиеся, держат его — крошечного — на руках. На другой — Ремус и Тонкс, снятые накануне битвы. Затем газетная вырезка с фотографией Сириуса и фотография близнецов Уизли. Немного помедлив, Гарри достал и последнюю. Он выставил снимки в ряд, облокотив на камень, расставил перед ними скудные угощения, завалявшиеся в мешочке, свечи и зажёг их лёгким движением руки. Пламя вспыхнуло мягко, золотисто переливаясь на снимках. 

— Мама и папа, — тихо произнёс он. — Сириус, Ремус, Тонкс, Фред. Надеюсь, что вы счастливы там. 

Он сделал паузу. Ветер колыхал календулу, и лепестки падали на ткань.

— Северус Снейп, — добавил Гарри почти шёпотом. — Я бы многое хотел сказать вам, сэр. Но скажу самое главное — спасибо.

Пламя на мгновение дрогнуло, будто откликнулось, и Гарри показалось, что огонь стал теплее. Не жарче — именно теплее, словно кто-то в ответ улыбнулся ему из-за границы. 

Он долго сидел молча, слушая, как за стеной кладбища гремит праздник: барабаны, гитары, голоса, — и всё это смешивается с треском свечей и лёгким шелестом лепестков. В этом странном сочетании жизни и смерти было что-то правильное. 

Ему не хотелось тревожить этот миг. Сжатый кулак расслабился, и на траву упал неприметный камешек. Он призывно поблескивал гладким боком, но Гарри не обращал на него внимания, поэтому вскоре камешек пропал — лишь зашевелилась трава вокруг.

И Гарри впервые за долгие годы подумал, что, может быть, смерть — не конец, а просто ещё одна дорога, ведущая туда, где никто не остаётся один.