Lina Sweeney 

На канале ввела новую рубрику с зарисовками по артам, буду дублировать и сюда. Писала сегодняшнюю зарисовку и даже жалко стало Джинни, хотя я и не любитель Уизли. Приятного чтения!

____________________________________________

Она идёт босиком по скрипучим половицам Гриммо, 12. Ночной пеньюар натягивается на округлившемся животе — шестой месяц, а кажется, что все девять. Тяжёлый канделябр дрожит в руке, свечи горят неровно, и Джинни знает: если попробует воспользоваться магией, палочка лишь заискрит. Целительница сказала: «У некоторых беременных магия сбоит. Всё пройдёт после родов».

А поэтому пока — только свечи. Их жёлтый свет выхватывает из темноты то чей-то портрет с горящими глазами, то пятна плесени на обоях. Гриммо дышит, стонет, шуршит. А Джинни просто хочет на кухню — выпить воды и вернуться в постель, где Гарри спит без задних ног, раскинувшись на половине кровати и сбив одеяло к изножью.

Она не слышит шагов. Только чувствует — чьи-то ледяные пальцы ложатся ей на плечи. Джинни замирает. Пламя от свечей вздрагивает от её дыхания.

— Куда это мы собрались, юная миссис Поттер? — голос течёт из-за плеча — вкрадчивый, масляный, с нотками давно не кормленной змеи. От него тело покрывается мурашками. 

Джинни медленно поворачивает голову. Над её плечом — лицо из позапрошлого века: острое, бледное, с чёрными глазами-буравчиками и старинной тиарой с жемчугом в высоких седых волосах. Платье с пышными рукавами шуршит, и Джинни отчётливо слышит этот звук. Дама из портрета — та, что обычно висит в конце галереи, которую Гарри обещал давно закрыть, так как портреты оттуда часто пугали Джинни. Ей казалось, что Блэки только и ждут, когда она оступится, чтобы сожрать её заживо. Гермиона, с которой она, не выдержав, поделилась своими страхами, только утешила её, прочитав учительским тоном лекцию о беременности, гормонах и мнительности беременных. Но она не жила в бывшем доме Блэков! Она не понимала Джинни, думая, что та страдает от повышенной чувствительности во время беременности. 

— Ты не спишь, — констатирует Дама, и в её голосе скользит усмешка. — Отчего бы? Твой храбрый герой храпит рядом, а тебе не спится. 

Джинни молчит. Потому что слова дамы с портрета задевают что-то внутри. 

Она смотрит на огонь свечей и видит себя в семь лет: она сидит на своей кровати, колени подтянуты к подбородку, а рядом потрёпанная книжка сказок, которую Молли читала ей на ночь. 

Джинни тогда верила каждому слову. А Молли потакала ей, рассказывая о прекрасной принцессе по имени Джиневра, которую всегда спасал храбрый герой. И позже, когда отец приносил «Ежедневный пророк» с фотографиями Мальчика-Который-Выжил, Джинни вырезала их и вклеивала в потрёпанный блокнот, который удалось стащить у Перси. 

Мама посмеивалась, но с какой-то гордой нежностью, и трепала её по голове: «Моя девочка знает, чего хочет».

И вот — герой победил, а она получила то, что хотела. Гарри Поттер стал её мужем и отцом её будущего ребёнка.

Джинни прижимает свободную руку к животу. Ребёнок тут же больно пинается. Она горько кривит губы, потому что мечтала совсем не об этом. 

В её мечтах герой улыбался. Не той усталой, дежурной улыбкой, которой Гарри награждает её, вернувшись со смены в Аврорате, а по-настоящему — так, чтобы в груди теплело. В мечтах он замечал, когда она меняла причёску, когда грустила, когда пыталась заговорить с ним о чём-то, кроме отчётов и домашних дел. 

В её мечтах дом пах яблочным пирогом и свежим хлебом, а не пылью, старостью и чьей-то затаённой злобой, сочащейся из стен. В мечтах она не бродила по ночам с канделябром, потому что колдовать не могла, а Гарри спал так крепко, будто она была не женой, а соседкой по комнате. 

В её мечтах, герой любил её, не просыпался по ночам с дикими криками от кошмаров, не смотрел сквозь неё пустым взглядом, будто она — ещё один призрак прошедшей войны. Порой ей казалось, что её герой испытывал больше эмоций и страсти к покойному Тому-Кого-Нельзя-Называть, чем к ней, своей любимой жене. Конечно, она ни с кем никогда не делилась этими мыслями. 

Она не жалеет. Честно. Она любит его. Но иногда — как сейчас, в три часа ночи — ей кажется, что в её детских мечтах храбрый герой пах потом и травой после квиддича, а не застарелой болью и зельем от кошмаров. 

— Замолчите, — тихо говорит Джинни, но в её голосе нет силы.

— Зачем? — Дама смеётся беззвучно, одними губами. — Я не говорю ничего, чего ты сама не знаешь. Ты хотела сказку, а получила Гриммо, двенадцать. Ты хотела героя, который будет носить тебя на руках, а получила мужчину, который носит на плечах весь мир и не замечает, что ты упала где-то по дороге.

Джинни закрывает глаза. Перед её внутренним взором их свадьба. Она в белом платье, которое сшила мама. Гарри смотрит на неё — и впервые за долгое время в его глазах что-то есть. Тепло? Благодарность? Она тогда подумала, что это была любовь. 

Джинни открывает глаза. Коридор пуст. Только три свечи ровно горят в канделябре, будто ничего и не было.

На кухне она пьёт воду большими глотками, не чувствуя вкуса. Смотрит на своё отражение в тёмном окне — бледное, осунувшееся лицо, круги под глазами, живот, который делает её неуклюжей и чужой в собственном теле.

«Мама, — думает она о Молли, которая сейчас спит в Норе и, наверное, видит сны о внуках. — Ты рассказывала мне неправильные сказки».

Джинни ставит стакан. Поправляет сползший пеньюар и снова берёт в руки канделябр, а затем идёт обратно в спальню. Босиком. По скрипучим половицам. В доме, который никогда не станет ей домом. 

Гарри даже не шевелится, когда она ложится рядом. Джинни смотрит на его лицо в темноте — расслабленное, почти детское, без обычной хмурой складки между бровями. Красивое. Её герой.

Она осторожно касается его щеки. Гарри что-то бормочет во сне — неразборчиво, но точно не её имя.

Джинни убирает руку. Переворачивается на бок, обнимает живот. Ребёнок больше не пинается — притих, наверное, спит.

Она закрывает глаза и в этой темноте позволяет себе одну маленькую, самую горькую мысль, которую никогда и ни за что на свете не произнесёт вслух:

«Мои мечты о тебе были прекраснее, мой храбрый герой».