Жил-был актёр. Не просто актёр. Он был убеждён, что театр существует для того, чтобы каждый штрих подчинялся его воле.

Он мог спорить с костюмером из-за блеска пуговиц. Он мог заставить рабочего сцены передвигать стул десять раз. Пока тот не окажется в «правильной точке». Он требовал, чтобы актёры дышали в унисон с его паузами. А больше всего он жаждал похвалы. Каждый аплодисмент был для него не благодарностью, а подтверждением: «Я управляю всем. Даже вашими ладонями».

Сначала его постановки блистали. Зрители вставали, кричали «браво». А он стоял под светом прожектора и пил их восторг, как вино. Но вино, как известно, имеет послевкусие.

Со временем спектакли стали повторяться. Каждый жест — уже знаком. Каждая реплика — как старая пластинка, заевшая на одном месте. Актёры уставали. Они уходили в другие театры. Где можно было дышать. Где на сцене оставалось место для импровизации, для живого. Оставались только самые преданные. Но и на них актёр уже кричал. Иногда даже поднимал руку. Постановки блекли. Зал пустел. И однажды — труппа разбежалась окончательно.

Он сидел один. Посреди сцены. Под холодным светом прожектора. Тишина. Ни шороха за кулисами, ни смеха в гримёрках. В руке у него была бутылка. Он сделал глоток, потом швырнул её в темноту. Звук стекла, разлетевшегося о пустые кресла, эхом вернулся к нему самому. Он попытался подняться. Его качнуло. Рука скользнула к сердцу. Он сделал вдох. Но не хватило сил выдохнуть. Последнее, что он увидел, — пустой зал. Ряды кресел, которые когда-то вставали ему аплодировать, теперь смотрели на него одинаковыми чёрными глазами.

Прожектор погас. И театр снова утонул в темноте. А в пыли за кулисами осталась старая афиша. На ней крупными буквами было написано: «Великий актёр. Премьера». Никто не знал, что премьеры больше не будет.

С улицы донёсся смех. В соседнем театре начиналась новая постановка. Говорили, туда приехал знаменитый актёр. И он тоже любил контролировать всё сам.