Следующие несколько недель были… другими.

Хотя мать Цунаде была довольно быстро выписана из больницы, ей было предписано ни в коем случае не напрягаться, и поэтому она проводила дни в постели, а не развлекала дочь. Цунаде, в свою очередь, проводила время у дальних родственников, часто ночуя.

Она чертовски скучала.

Цунаде раньше не осознавала, сколько усилий приложила её мать, чтобы поддерживать её умственную активность. Она была практически взрослой в теле ребёнка, но редко чувствовала себя настолько скучающей, что это вызывало бы разочарование, что теперь она приписывала тому факту, что её мать постоянно учила её всему, что её интересовало: местному языку, истории, культуре…

Её родственники, хотя и относились к ней доброжелательно, не делали ничего подобного.

Они относились к ней как к ребёнку, которым она была, и Цунаде не могла их за это винить, хотя и признавала, что быть под их опекой было абсолютно невыносимо.

Она стала проводить с бабушкой как можно больше времени.

Мито в большинстве дней отказывала ей в компании, ссылаясь на болезнь. Цунаде никогда не настаивала; в дни, когда женщина отвергала её, девочка ярко улыбалась и уходила, пожелав всего наилучшего, только чтобы снова появиться на следующий день с обновлённой надеждой.

Судя по растущей нежности в её глазах, её бабушке, казалось, нравилось такое положение дел. Цунаде не была настолько наивной, чтобы полагать, что долгое отсутствие Мито в поле освободит её от того, насколько легко её было прочитать; она знала лучше. Осознав, что женщина намеренно делала себя лёгкой для чтения ради выгоды Цунаде, она почувствовала себя глупо, нелепо любимой.

Иметь любящую семью это самое лучшее.

Когда они проводили время вместе, Цунаде полностью погружалась в истории, сотканные пожилой джинчурики. Она перешла от рассказов об Узусио (который она теперь была полна решимости спасти, сколь бы высокомерной ни была эта мысль) к рассказам о других скрытых деревнях. Мито была очень много повидавшей, хотя в последние десятилетия она редко покидала Коноху, и поддерживала связь с друзьями и союзниками со всего света, которые давали ей ценные сведения о внутренней работе деревень, в которых они проживали.

Цунаде очень старалась не думать о том, что Мито, вероятно, была шпионом Конохи. Это, безусловно, объяснило бы абсурдное количество документов, с которыми она работала.

Она была рада слышать эти рассказы от Мито, а не от своей мамы; хотя Цунаде очень любила Сенджу Йоко, она знала, что её мать была полностью обманута пропагандой, которую им постоянно скармливали относительно превосходства их деревни, как и большинство других Сенджу. Мито, с другой стороны, любила другую деревню так же сильно, как и эту, и поэтому была невосприимчива к таким лживым утверждениям; она предоставляла Цунаде гораздо более беспристрастный взгляд, который девочка ценила.

Затишье в активности также дало ей много времени для пересмотра своего будущего. Она не стала меньше против идеи стать ирьёнином, чем раньше; на самом деле, с тем, как относились к их роду, у Цунаде появился ещё один повод не идти по такому пути. Не потому, что она слишком много думала о том, как люди будут к ней относиться; она на самом деле не была ребёнком и, как следствие, не особо заботилась о том, что думают о ней незнакомцы.

Однако её семья была для неё важна. Мито уже выразила своё пренебрежение к ирьёнинам или, скорее, свою веру в их неполноценность; Хаширама, вероятно, разделял её мнение. Её родители и так будут достаточно недовольны тем, что Цунаде вообще выберет жизнь куноичи, но изучение медицинского ниндзюцу, несомненно, ещё больше натянет их отношения.

Разве Тобирама не знал медицинского ниндзюцу? У него же была техника воскрешения мёртвых, верно? Не было никакого способа, чтобы он мог делать подобное, не имея хотя бы некоторого понимания того, что происходит с телами его целей.

Она решила спросить его.

Устроить встречу с Хокаге было непросто. Тобирама часто навещал Цунаде, тем более с тех пор, как она была ранена, но это всегда были короткие промежутки времени между встречами, а не согласованные часы. Тем не менее, он удовлетворил её просьбу о встрече, и Цунаде оказалась сидящей напротив официально одетого Хокаге в его очень минималистичном кабинете, её лицо виднелось чуть выше его слишком высокого стола.

— Утро, оджи-сан, — поприветствовала она его, положив свою дань на стол: коробку ещё горячих такояки¹, одного из его любимых, которые она купила по дороге. У неё всё ещё были проблемы с тем, что детям её возраста разрешалось гулять одних, но, когда в Риме…

— Ах, Цунаде, — поприветствовал её он с тонкой, усталой улыбкой. — Доброе утро.

— Это для тебя, — сообщила она ему, подталкивая коробку вперёд. — Я тебя подкупаю.

Тобирама усмехнулся её прямоте, но принял еду без споров. — А за что меня подкупают, химэ? — спросил он, отправляя в рот первый такояки, а затем предлагая один и ей.

Она покачала головой, отмахиваясь от его руки. — Наверное, минут десять твоего времени. Взятка приемлема?

Он притворился, что долго обдумывает её просьбу, затем серьёзно кивнул. — Я согласен на твои условия, — ответил он.

У Тобирамы не было морщинок вокруг глаз, даже в сорок; он слишком редко улыбался, чтобы его кожа покрылась морщинами. Однако в этот момент Цунаде увидела тонкие линии, образовавшиеся вокруг его глаз, и, чёрт возьми, это не сделало её глупо счастливой.

— Ты знаешь какой-нибудь медицинский ниндзюцу? — спросила она, переходя прямо к сути. То, что он потакал её просьбе, было замечательно, но это не было оправданием для ненужной траты его времени.

Бровь Хокаге нахмурилась. — Ты ранена? — потребовал он.

— Нет! Нет, — заверила его Цунаде. — Я в основном пытаюсь понять, почему шиноби так не любят ирьёнинов.

Тобирама несколько расслабился, хотя всё ещё выглядел напряжённым. Его глаза оставались суженными, когда он сканировал её с головы до ног, и он лишь откинулся на спинку стула, когда убедился, что Цунаде не пострадала ни в какой форме.

— Я не знаю, — начал он. — Очень немногие люди в деревне владеют медицинским ниндзюцу. Ты узнаешь в Академии, что существуют разные природы чакры. Наиболее часто используемые шиноби это Земля, Огонь, Ветер, Молния и Вода. Именно их мы тренируем, так как они наиболее выгодны для шиноби.

Цунаде кивнула.

— Однако существуют и другие природы чакры, в том числе Инь и Янь. Медицинский ниндзюцу требует использования их, тем самым направляя практикующего шиноби по пути, перпендикулярному пути могущественного шиноби. Это занимает много времени и сложно; ирьёнины никогда не становятся сильными сами по себе и являются обузой для своих товарищей по команде, поскольку им требуется защита и они могут замедлить команду.

— Но… ирьёнин может спасти жизнь своему товарищу по команде, — слабо возразила Цунаде.

— Гораздо более вероятно, что они станут причиной гибели товарища по команде, — возразил Тобирама. — ирьёнины это ценная и полезная часть сил Конохи. Их не ненавидят, а уважают; они не полевые шиноби, однако, и не вносят такой большой вклад в деревню.

Цунаде ничего не сказала.

— Почему ты спрашивала о ирьёнинах, Цунаде?

— Я не думаю, что Коноха уважает ирьёнинов, — ответила она прямо. На этот раз в глубине её желудка не бурлила ярость, а отчаяние; она ведь была ребёнком, и ничего не могла сделать, чтобы изменить мнение своего двоюродного деда. Он был Хокаге, и его слово было законом; пока он придерживался этого мнения, оно будет гноиться в деревне. — Я думаю, деревня терпит их. Я понимаю, почему так, особенно учитывая период войны, который привёл к основанию деревни. Но я не думаю, что это правильно, и я думаю, что Коноха может сделать лучше.

Тобирама открыл рот, чтобы прокомментировать её обвинения, но Цунаде не стала ждать его ответа. Её стул заскрипел, когда она встала, оттолкнувшись от каменного пола. — Спасибо за ваше время, — сказала она, предложив ему глубокий поклон. — Наслаждайтесь вашими такояки. Хорошего дня, оджи-сан, я вас люблю. — С этими словами Цунаде быстро покинула кабинет, оставив позади несколько ошеломлённого Хокаге.

После этого она отправилась в парк и часами сидела на качелях. То, как Коноха относилась к ирьёнинам, было глупо и опасно. Сколько людей ежегодно умирало из-за высокомерия деревни?

Самое главное, могла ли она что-то с этим сделать?

Она не хотела быть ирьёнином; она уже это выяснила. Однако ей пришлось бы это сделать, если бы она хотела что-то изменить, не так ли? Без другой Цунаде, чтобы привести больницу в порядок, останется ли медицинская сфера стагнировать? Сколько раз Какаши умер бы, если бы ему не оказали своевременную медицинскую помощь? Насколько изменится сюжет истории без всех тех людей, которые умрут из-за неадекватного ухода? Будет ли вообще какая-либо надежда победить финального босса, богиню-кролика, без них?

Чёрт.

Она очень хотела бы родиться кем-то менее важным для сюжета, чем грёбаная Сенджу Цунаде. Были привилегии, связанные с этим именем, которыми она полностью намеревалась злоупотребить, но была и большая ответственность; если она решит не воссоздавать работу другой Цунаде, мир буквально может погибнуть.

Она слезла с качелей, чтобы сесть на землю, взяв голову в руки. Это было слишком. Даже если бы она не была ебучем ребёнком, она была всего лишь одним человеком, а не супергероем, не образцом морали и не тем, кто мог бы нести такое бремя, не сойдя с ума…

— Эй, — позвал кто-то, возвышаясь над ней, с руками, упёртыми в согнутые колени. — Ты в порядке?

Только тогда Цунаде поняла, что она плачет.

— Да, — слабо сказала она, вытирая слёзы длинным рукавом платья, прежде чем поднять взгляд, чтобы встретиться с взглядом ребёнка, спрашивающего о её самочувствии. Он был немного старше её, с длинными, колючими, чернильно-чёрными волосами, прикрывавшими один глаз, и милыми, пухлыми щеками. Его глаза были такими же тёмными, как и его волосы, но лицо было бледным, слишком бледным, чтобы выглядеть здоровым. Цунаде не нужно было, чтобы он представлялся, чтобы понять, что он Учиха.

И ему не следовало общаться с ней.

Ещё одна волна слёз прорвалась сквозь толстую клетку её ресниц, но ни один всхлип не прошёл через её губы. Она густо сглотнула и предложила мальчику неуверенную улыбку. — Я в порядке. Спасибо.

Он не выглядел очень убеждённым. — Ты плачешь, — напомнил он ей. Ах, это объяснимо.

— Я просто подумала о чём-то страшном, — призналась она.

— Хорошо, — сказал он, ничего больше не спрашивая. Он сел рядом с ней, соблюдая тишину, что было одновременно неожиданно и, по какой-то причине, утешительно.

Цунаде… ей не пришлось всего этого делать. Она никому ничего не была должна. Это был выбор, и ей придётся его сделать. Это была не какая-то жестокая судьба избранной, которая упала бы ей на плечи.

Она могла бы выбрать мирную, счастливую жизнь, или, по крайней мере, попытаться.

Она обнаружила, что этого ей будет недостаточно. Мирной, счастливой жизни будет недостаточно; не когда она достанется ценой насилия. Если она уже застряла в мире, который потребует её морали, нравится ей это или нет, она, по крайней мере, должна получить что-то хорошее, великое, в обмен.

Цунаде больше не удовлетворял мир.

Она хотела великой радости и волнения, приключений, богатства и власти. Она хотела иметь возможность формировать мир, в который она переродилась, как в нечто лучшее, так и в нечто, что принесёт ей пользу, и хотела, чтобы её прославляли как героя за это. Она хотела большую, сплочённую и поддерживающую семью, которая будет жива к двадцати годам. Она хотела иметь близких друзей, ради которых она была бы готова отказаться от всего вышеперечисленного, и друзей, которые сделали бы то же самое для неё.

Она хотела быть огнём, который горит, поглощает и создаёт жизнь, чтобы вызывать трепет и внушать страх. Она хотела иметь возможность защитить всё, что ей дорого, и хотела иметь возможность выжить, чего бы это ей ни стоило.

Она хотела, жаждала, желала.

Цунаде наконец, наконец, отпустила бремя страха, тревоги, вины, ненависти, надеясь, что мир от этого станет лучше.

— Думаю, я стану ирьёнином, — тихо сказала она мальчику, не уверенная, зачем вообще надоедает ему с этим заявлением. Теперь в ней горели пламенные чувства, и ничто, что мог бы сказать незнакомец, ребёнок, не смог бы её отпугнуть. Чёрт, любые жёсткие утверждения с его стороны только подлили бы масла в разгорающийся ад.

Он сморщил нос с явным отвращением. — Зачем?

Цунаде в последний раз вытерла слёзы, встала и протянула мальчику руку. Его взгляд был напряжённым, тяжёлым, ищущим. Любопытным.

Она улыбнулась, когда он взял её за руку, радуясь, что, несмотря на разницу в росте, она смогла поднять его на ноги.

— Потому что кто-то должен.

—————————————————————

1, Такояки — популярное японское блюдо в виде шариков из жидкого теста с начинкой из отварного осьминога и других ингредиентов (зелёный лук, имбирь и т. П.). Название происходит от слов たこ — «осьминог» и 焼き — «жареный».