Миссис Коул сердито щелкнула замком, запирая его дверь. Том Риддл снова был наказан в своей комнате без ужина. И во всем виноваты Билли и его банда!

На людях он был спокоен, собран, идеально послушен и тих, как миссис Коул велела ему «маршировать» в свою комнату, как только один из детей обвинит его в каком-нибудь «злом деле». Один, в своей комнате, он чуть ли не прыгал на своей хорошо сделанной кровати, металлические кольца скрипели под его весом, он колотил подушки накопившимся гневом, чувством несправедливости, того, что его раскрыли, невозможности сбежать… всё это он сжимал в своем маленьком кулаке, безжалостно ударяя по твердой ткани и перьям. Его руки почти чувствовали твердую металлическую раму внизу. Ему было все равно, позже он украдет еще одну неповрежденную подушку.

Устав, он фыркнул, сжимая кулак, глядя на дверь своей запертой комнаты, сгибая колени, чтобы сесть на кровать.

Тому Риддлу было семь лет, и семь месяцев. Он твердо знал три вещи.

Во-первых, он ненавидел детский дом Вула, старое черное и мрачное здание, в котором он прожил всю свою жизнь. Надзирательницы были строги и ежедневно кричали на него. Не имело значения, опоздал он или пришел рано, был чист или с пятнышком грязи на рукаве, он получал трепку или шлепок просто за то, что смотрел в их злые глаза. Хуже всего был резкий щипок по бедрам от миссис Коул, главной надзирательницы, за «ложь», когда он настаивал, что сказал ей правду. Утром он занимался домашними делами, его заставляли носить неудобную одежду, которая была слишком холодной для зимы и слишком серой и тонкой, чтобы быть подходящей для лета. Еда была ниже человеческого достоинства, обрезки из остатков продовольствия, такие как консервные банки, персики и плесневелый хлеб, были обычным делом. Еда была практически выброшена, а редкие угощения использовались для манипулирования детьми, чтобы те делали больше работы, которую Том ненавидел больше всего. Ненавидел со страстью, темные плиточные стены, пять этажей лестниц, которые вечно приходилось чистить, и свою очень жесткую кровать. Он ненавидел тусклые уроки, с одними и теми же упражнениями с бумагой и карандашами, и голоса преподавателей, резкие и высокие, не позволяющие им задавать вопросы. «Ты глупый мальчик, Том.», «Какой глупый вопрос, пацан.», «Конечно, таких вещей, как говорящие животные, не существует!».

Потому что они все были неправы, он блистал, но они слишком боялись это увидеть.

И воскресные мессы, которые он был вынужден декламировать и петь. Он не верил в Бога, как он мог? Бог ненавидел его раз позволил его матери умереть и оставить его в этой черной дыре. Тем не менее он пел.

Ненавидя это, любя это. Каждой фиброй своей души.

Во-вторых, он знал, что он странный. Другой. Ему это нравилось. Ему нравилось быть не таким, как унылые люди в приюте. Ему это так нравилось, что его брови хмурились, а руки сжимались от досады, потому что он был особенным, и никто этого не видел, не ценил. Он знал это, потому что не раз Тому удавалось передвигать предметы силой мысли, заставляя их парить. Другое, что он обнаружил, это то, что он немного иначе понимал животных… особенно змей. Он понимал их полностью, чувствовал, что мог даже управлять ими. Миссис Коул ловила его за тем, что она называла «беспокоящими вещами», и сильно наказывала его за это, но это его не останавливало. Потому что знание того, что он другой, было достаточным облегчением, чтобы знать, что он не разделяет ничего с этим серым приютом. Миссис Коул иногда бормотала, что его мать была работницей цирка, и Том размышлял, не поэтому ли он был другим. Если все другие цирковые люди особенные. Возможно, он был цирковым мальчиком, и ему совсем не было стыдно от этой мысли. Он отличался от людей в приюте Вула, и это было важно.

В-третьих, и последнее, Том знал, что он всегда будет один. Ни один из детей не хотел с ним играть. Он не был достаточно интересным, а его «особенность» только больше отделяла его от остальных. Он был в порядке. Ну, иногда он плакал, но только потому, что было слишком темно, и громкие звуки заставляли его вздрагивать. Иногда ему становилось немного холодно, и он хотел, чтобы его обняло что-то теплое, может быть, что-то, кроме шлепка или плевка в лицо? Может быть, ему не очень нравилось, когда Билли и его компания отталкивали его от их дурацких игр.

Может быть, маленькая часть его задавалась вопросом, почему другие дети в понедельник были одеты красиво для «посетителей» и могли уйти с мамой и папой, а он оставался один, чтобы киснуть в своей комнате. Обеспокоенный, он однажды услышал, как миссис Коул сказала. Ни одна семья такого не захочет.

Ни одна семья его не захочет.

Но было как есть, Том был сильным. Он мог это принять. Одиночество. У него была комната для себя. Ему не нужно было ни с кем делиться, и он мог посвятить время своей особенности. Ему не нужно было играть или получать угощения. Он сам их получит. Привязанность? Одобрение? Это были средства для достижения цели, так ведь? Чтобы получить то, что он хотел. О, он научится, как завоевывать людей и заставлять их давать ему вещи. Он будет игнорировать то, как расширялись их глаза, как их тела немного отстранялись от него. Его не беспокоило, что его запирают в комнате, не давая играть на улице. Ему также не нужно было слушать, что Билли Стаббс говорил о его волосах, одежде или лице. Все, что ему нужно было сделать, это защитить себя. Рано или поздно он покинет приют, одиночество и никто из этих людей не будет иметь значения. Это был факт.

Он знал это всем сердцем.

До сегодняшнего дня, 31 июля, часы пробили полночь, и вспышка яркого света разбудила Тома на его холодной кровати, и он увидел маленького черно-волосого мальчика, лежащего на полу его комнаты.

Мальчик проснулся, и его встретили зелено-изумрудные глаза, одетый в странную, большую одежду горчичного цвета и тонкие пижамные штаны, покрытые густыми черными бахромой, которая заставила бы миссис Коул кричать до завтрашнего заката.

Том чувствовал это душой. Назовите это судьбой. Возможно, предназначением. Или чувством. Этот мальчик был другим. Одиноким. Как и он сам.

— Кто ты? — потребовал он. Отчасти из страха, отчасти из любопытства к тому, что он только что увидел. Мальчик появился так внезапно в его тусклой, унылой комнате. Почти… волшебно.

Было так, словно все, что он знал, должно было измениться с его следующим предложением. Этот мальчик откроет губы и назовет свое имя.

— Я Гарри.

***

У Гарри либо не было фамилии, либо он отказывался ее назвать, что очень затрудняло сбор информации о нем для крайне взволнованной и расстроенной миссис Коул. Она уведомила полицию, и они допросили его. Все, что он сказал, было то, что однажды он был в своем чулане, а потом проснулся на полу в комнате Тома. Том смотрел и смотрел на мальчика всю ночь до утра, инстинктивно зная, что не получит никакой выгоды, если расскажет миссис Коул о том, что видел прошлой ночью. Он был уверен, глубоко в костях, что этот Гарри особенный, и он хотел его.

Нуждался, чтобы он остался.

— У нас здесь нет места и так хватает ртов, чтобы кормить! — громко жаловалась она, когда полиция предлагала Гарри остаться в приюте, пока они собирают больше информации.

Гарри сидел тихо и смирно на скамейке перед ее кабинетом, одетый в то, что Том мог видеть как тряпки с безвкусными узорами, которые ни один приличный мальчик не стал бы носить. Том быстро закончил свои дела и очень хотел подсмотреть за новым мальчиком, он нахмурился, услышав жалобы миссис Коул. Гарри был самым маленьким мальчиком, которого Том когда-либо видел, и он был тихим и послушным, таких миссис Коул любила. Почему она не могла взять его и позволить Гарри остаться?

Расстроенный и немного стремясь быть ближе к Гарри, Том открыл дверь гостиной, где сидел Гарри, и быстро сел рядом с ним. Ему никогда не разрешали сюда ходить, но он должен был увидеть Гарри!

Он встал перед мальчиком, черные пряди были такими же растрепанными, как и прошлой ночью, зеленые глаза такими же яркими.

Выпрямившись, насколько мог, Том посмотрел на Гарри. — Я не сказал миссис Коул, что случилось прошлой ночью, — сказал он тихим шепотом. — Расскажи мне, как ты путешествовал с ярким светом. Ты мне должен за то, что я тебя прикрыл. — Его молодой голос, был напряжен от приказа.

Невинное лицо сменилось презрением, глаза Гарри явно были не впечатлены тоном Тома. — Я ничего не сказал миссис Коул, почему я должен говорить что-то тебе?

Том раздраженно нахмурился в ответ. — Если я открою рот, миссис Коул навлечет на тебя неприятности, и она назовет тебя чудаком, и никто тогда тебя не захочет! — пригрозил он.

Гарри не уступил, более того, в его глазах появилось то, чего Том не привык видеть что-то дерзкое, но также слегка… забавное.

— Что заставляет тебя думать, что я хочу, чтобы меня забрали?

Это не имело смысла. Все дети хотели быть усыновленными и принятыми. Иметь свою семью и свой дом. — Ты не хочешь семью? — выпалил Том, сбитый с толку.

Маленькие ножки Гарри болтались на скамейке, его нелепые туфли шуршали по старой плитке. Его взгляд упал. — Дом и семья ничего не значат, если ты будешь оставаться только в пыльном чулане.

— Чулан?

Гарри пожал плечами. — Место для… раз… разных людей. — Его глаза бросили вызов. — Поверь мне, мне не нужно возвращаться ни в какую семью или ни в какой дом. — Его голос был приглушенным. — Где угодно лучше, чем там.

Том почувствовал, что точно понимает, что Гарри пытается сказать. Этот мальчик был таким же другим, как и он, и откуда бы он ни пришел, его держали взаперти, наказывали. Каким-то образом Гарри сбежал с ярким светом. Если Том хотел Гарри, он теперь знал с абсолютной уверенностью, что не может позволить Гарри расстаться с ним. Если Гарри думал, что сидеть в чулане это плохо, как он выживет под жесткой хваткой миссис Коул, с ее шлепками и запертыми дверями без ужина?

Раздались цокающие каблуки, миссис Коул тяжело нахмурилась, увидев двух мальчиков. — Том, разве у тебя нет дел? — Ее слова были завуалированной угрозой. Но Том знал по тому, как покраснело ее лицо, по нескольким выбившимся прядям волос и сжатым рукам, что она явно была расстроена. У полиции не было никаких зацепок по Гарри, и она очень неохотно брала еще одного странного мальчика. Тому придется действовать осторожно, чтобы все сложилось в его пользу… для них обоих.

Он подарил свою самую обаятельную улыбку, плечи опустились в покорной манере, глаза широко невинно распахнуты. — Я сделал все, что вы просили, миссис Коул, даже нашел время, чтобы вымыть окна, не спрашивая вас. — Он лгал гладко, вспоминая, как Худи Ларсон делал это раньше. Он надеялся, что, подлизываясь ей с дополнительным заданием, он сможет немного смягчить ее. — Я сделал все очень хорошо, потому что знал, что вы будете заняты помощью Гарри.

Затем, сделав то, чего он никогда не делал в жизни, Том положил руку на плечо Гарри, надеясь, что это передает беспокойство. — Я так волновался за него, если бы никакая семья его еще не забрала, я бы сам вызвался поделиться с ним своей комнатой. Я мог бы поставить кровати и все другое.

Глаза миссис Коул расширились от внезапной перемены в его подопечном. — Это… очень мило с твоей стороны, Том, но приют никак не сможет принять Гарри, может быть, только на ночь. Но нам придется отправить его в другой дом, где его потребности могут быть лучше удовлетворены.

Нет! Том крепче сжал плечо Гарри, Гарри не сопротивлялся, безучастно глядя на миссис Коул.

— Я понимаю, миссис Коул. — Том облизнул губы, притворяясь глубоко задумавшимся. — Завтра я должен помочь вам продать книги, разумеется, для Церкви… но я думал, что дополнительные пенни помогут Гарри… он кажется маленьким мальчиком, я не думаю, что он даже много ест… если только нет необходимости…

Брови миссис Коул взлетели вверх, от удивления, тем что Том добровольно вызвался продавать копии Евангелий. Часть пожертвований шла и в приют, это была большая афера, которую Том хорошо знал, и он ненавидел стоять на улице, умоляя людей сжалиться над ним и купить бесполезный кусок бумаги. Но он знал, как сильно миссис Коул нуждалась в помощи, чтобы их продать.

Том дал ей время подумать, его рука твердо лежала на плече Гарри. Он гадал, что творится в голове у маленького мальчика.

— Может быть, мы придумаем что-нибудь для Гарри, нам может понадобиться вся дополнительная помощь, которая у нас есть. — Ее губы были тонкими, не позволяя улыбке пробиться. Но этого было достаточно.

Том кивнул в фальшиво-покорной манере, прекрасно зная, что миссис Коул будет ждать, чтобы увидеть, проявит ли он себя. Это была игра в обмен, чтобы выжить в этом месте.

— Что это было? — пробормотал Гарри в комнате Тома, нет, теперь их комнате, мысленно поправился Том. Всё из-за того, что его комната единственная с пустой кроватью. Будучи местным чудаком, никто не хотел делить ее с ним.

До сих пор.

Гарри и Тому пришлось использовать старые простыни, которые миссис Коул нашла в подвале. По крайней мере, они были чистыми, пахли немного затхло, но все еще были хорошими. Том старательно следил, чтобы все было на месте. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке из-за того, что кто-то занял его пространство.

— Хммм?

У Тома не было много пижам, но он был готов расстаться с той, у которой были дырки под мышками, он попытается найти другой комплект у других мальчиков.

— Там, с миссис Коул, почему ты не позволил ей отправить меня в другой приют?

Том прикусил губу, Гарри был наблюдателен. Ему приходилось быть очень осторожным в том, что он говорил ему. Чтобы завоевать его.

— Я хотел узнать о ярком свете, — признался он, протягивая пижаму Гарри, чтобы тот переоделся. Это было отчасти правдой, он хотел узнать обо всех особенных вещах, которые мог делать Гарри.

Гарри с раздраженным вздохом переоделся. Он сел на свою кровать, опустив голову. — Я даже не знаю, как я это сделал, — признался он. — Я имею в виду, я всегда мог добираться туда, куда мне нужно, но раньше я никогда не заходил так далеко.

Он признавался. Тому не пришлось ничего делать, чтобы вытащить это из него, Гарри был на удивление прост, при первом признаке помощи он рассказал Тому свой самый большой секрет, как будто он не привык к таким жестам.

— Ты можешь делать вещи, — сказал Том в благоговейном шепоте, словно молитву, его сердце расцветало, как и он сам. Он почти боялся, что миссис Коул подслушает.

Плечи Гарри выпрямились, его зеленые глаза сурово смотрели на Тома, снова это дерзкое выражение. — Ты называешь меня уродцем?

Резкий тон вырвал Тома из счастливых размышлений. Осознав, Гарри был напуган. Напуган тем, что Том сделает с правдой. Но именно он признался. Почему Гарри был готов признаться во всем, зная, что есть вероятность, что Том отвернется от него? Осудит его? Оттолкнет?

Гарри был не просто выжившим, он был борцом. Что-то произошло, откуда бы он ни пришел, в чулане… что-то заставило Гарри взорваться, что бы решительно бороться. Если Том стремился иметь Гарри под своим контролем, теперь он был полон решимости. Том заставил свое тело выражать уступку, руки были слегка подняты, не выражая вреда.

Он сделал смелый шаг вперед. — Гарри, ты не так меня понял. — Ему нужно было дать Гарри что-то, во что он мог поверить, чтобы тот доверился ему. Это был просчитанный риск, на который он был готов пойти. — Я тоже могу делать всякое.

Он никогда не признавался в этом вслух, всегда находя оправдания и ложь, чтобы отрицать, когда другие дети видели, как он делает «странные» и «дьявольские» вещи. Но слова смягчили суровое лицо Гарри, его плечи ссутулились, глаза все еще были узкими, боясь принять слова за правду. Он слегка наклонил голову вбок, его черные волосы блестели и были красивы под тусклым лунным светом.

В темных, унылых черных плитках, как что-то может быть таким красивым?

Без слов, намереваясь доказать, что придало ему уверенности, Том поднял ладонь к своему шкафу и сконцентрировался изо всех сил, желая, чтобы это сработало.

Это сработало ведь пара старых ночных тапочек от одной из надзирательниц прилетела в его руки. Он украл их в отместку за то, что его заперли во время игры.

Глаза Гарри расширились, он уставился на тапочки в руке Тома, а затем снова на Тома. Его зеленые глаза отражали внутренние мысли Тома.

Удивление.

Следующая глава➡️