Сижу вечером, перебираю сегодняшние фото, и руки не слушаются. Хочу написать что-то бодрое, привычное — не выходит. Слишком тяжело внутри, слишком много глаз смотрит на меня с экрана, и в каждом взгляде столько всего, что слова застревают где-то в горле.

Вот Моцарт. Серебристый, с кукольным личиком, огромные янтарные глаза — я знаю, что он дерзкий лидер, ласковый и мягкий на ощупь. Но сейчас, сидя рядом с миской, вылизываясь, он кажется таким беззащитным, что сердце сжимается. Рядом — его пушистый сосед, весь как шар из дыма, отвернулся, будто не хочет, чтобы видели его лицо. Может, устал. Может, просто не верит, что кто-то придёт и заберёт его отсюда навсегда.

Я смотрю на эту фотографию и думаю — сколько дней он ещё будет ждать? Сколько дней вообще ждут все они, свернувшись в клубок, притворяясь, что им не страшно?

А вот Тимур. Черно-белый, изумрудные глаза, крупный, солидный — величественный кот, как говорят о нём в карточке. Но здесь, сидя на чьих-то коленях, он выглядит совсем не величественно. Он выглядит настороженным. Недоверчивым. Будто ждёт, что его снова предадут, снова бросят, снова забудут где-то на улице зимой. Немного недоверчивый, но добрый — так написано про него. Только добро это сейчас спрятано глубоко, и достать его может только тот, кто готов ждать столько, сколько потребуется.

Я не знаю, что творится в его голове. Но иногда мне кажется, что коты помнят всё. Каждое расставание, каждый холодный подвал, каждую ночь без еды. И это застывает где-то внутри навсегда.

Маффи — совсем другой. Ему всего год, чёрный, игривый, нежный, общительный. Здоровье в порядке, характер прекрасный. Казалось бы, вот он, идеальный кандидат для доброй семьи. Но смотрю на эту фотографию — сидит один в деревянном ящике на оранжевом пледе, и в его больших глазах столько тревоги, что мне физически больно. Он ещё не понял, что случилось. Он ещё ждёт кого-то, кто заберёт его домой, туда, где тепло и не страшно.

Сколько таких Маффи проходит через наши руки. Молодых, здоровых, готовых любить — а они просто сидят и ждут. И я не знаю, что сказать им, кроме того, что я здесь, что я вижу их, что мне тоже страшно за них.

Нильс — совсем малыш, полгода всего, сын кошки Гуси. Белый в серые пятна, ещё не рассказана его история, ещё не написан его характер в карточке — слишком мал для этого. Но взгляд его уже сейчас такой пронзительный, такой требовательный, будто он спрашивает меня — а что дальше? Куда я попаду? Кто меня заберёт?

Я смотрю на этого малыша и не нахожу ответа. Не знаю, кто заберёт его. Не знаю, будет ли у него дом, где его будут любить просто так, без условий, без сроков.

И Глаша — восемь лет, ласковая, игривая, не конфликтная. Свернулась клубком, спрятала мордочку в лапы, будто пытается стать меньше, незаметнее, будто боится, что если она станет слишком заметной, то её снова куда-то увезут, снова что-то будут делать с ней без объяснений.

Восемь лет жизни. Сколько из них она провела в страхе? Сколько ещё проведёт?

Я пишу это и понимаю — сегодня опять не получится притвориться, что всё в порядке. Не получится найти оптимистичные слова, потому что внутри слишком много тревоги за каждого из них. За Моцарта, который прячет свою уязвимость за дерзостью. За Тимура, который не верит больше никому. За Маффи, который ещё не понял всей глубины своего одиночества. За малыша Нильса, у которого всё только начинается. За Глашу, которая устала бояться, но не может перестать.

Вчера было так же тяжело— и позавчера, и день до этого. Кажется, я уже забыла, каково это, когда не тревожно.

─────────────────────