Сижу вечером, свет опять не включила. Смысл. За окном сентябрь, а у нас в приюте сентябрь длится вечно — один и тот же серый свет, одна и та же усталость, разлитая по венам вместо крови. Листаю фотографии, которые насняла за день, и в груди то самое чувство, которое я уже даже не пытаюсь назвать красиво. Просто тяжесть. Просто ком, который не проглотить и не выплюнуть.

Пять пар глаз смотрят на меня с экрана телефона. Пять историй, в которых нет ни одного счастливого поворота, зато есть диагнозы, страхи и усталость, которая не должна быть в таком возрасте — ни у кошек, ни у людей.

Вот Белка. Сидит на этом сером лежаке, выпрямив спину, будто позирует для картины «Достоинство в аду». Семь лет ей. Лейкоз, коронавирус — список диагнозов длиннее, чем список причин для радости. Настороженная, говорю я себе, подбирая приличное слово. На самом деле — напуганная. Раз в сто лет позволяет себя погладить, будто делает одолжение всему человечеству за все грехи, которые мы перед кошками накопили. Смотрит вверх, в потолок, туда, где по идее должно быть небо. Нет там неба. Есть потолок подвала, и она это знает лучше меня.

А это Глаша. Восемь лет борьбы с хроническим коронавирусом, с системой, с собственным телом, которое подводит чаще, чем хотелось бы. Её лечили в ветсовете — слишком быстро выписали, как обычно у нас всё слишком быстро, кроме самого страдания, оно тянется бесконечно. Стоит на этом убитом деревянном полу, хвост поднят трубой, будто всё ещё на что-то надеется. Ласковая, игривая, не конфликтная — и что ей это дало? Ничего. Просто ещё одна кошка, которая умеет любить в мире, разучившемся отвечать взаимностью.

Дальше — Шуша. Голубоглазая полосатая принцесса, как я её называю про себя с горькой иронией, потому что какая тут, к чёрту, принцесса — семь лет, устраивается на подстилке рядом с чёрным силуэтом соседки, задумчивая, будто просчитывает варианты, ни одного из которых у неё нет. Общительная, ласковая — и снова: кому это нужно, если вокруг только стены, трубы, чужие тени на белёной штукатурке.

А вот Сеня. Зелёные глаза, четыре года, история, от которой у меня до сих пор скулы сводит: был на передержке, продержался неделю — не прижился, изгадил весь дом от страха, вернулся к нам. Крайне осторожный, боится чужих, и я его понимаю, потому что доверие — валюта, которую слишком часто подделывают. Сидит рядом с малышом у миски, оба смотрят настороженно, будто ждут, что их снова куда-то отдадут, а потом снова вернут, как бракованный товар.

А это малыши — Айнора, ей всего четыре месяца, черепаховая, и Пиксель, пять месяцев. Лежат вдвоём в этом нелепом зелёном домике, будто их спрятал кто-то от всего мира. Им ведь ещё нечего бояться — по идее. Но они уже здесь, в подвале, среди труб и чужих теней, а не там, где должны быть котята — в тепле, на коленях, под смех детей. Вместо этого — розовый плед и надежда, которую я боюсь произносить вслух, чтобы не сглазить.

Знаете, что самое отвратительное в этой работе? Не грязь, не запахи, не бесконечные счета за лечение. Самое отвратительное — это привыкание. Я смотрю на эти морды каждый день и чувствую, как во мне что-то тупеет, стирается, будто наждачкой прошлись по нервным окончаниям. Раньше от каждой такой истории хотелось выть. Теперь просто сижу в темноте и молчу. Может, это и есть настоящее дно — когда даже боль перестаёт быть острой и становится просто фоном, как гул холодильника за стеной.

─────────────────────