Сижу и не знаю, с чего начать. Обычно я как-то собираюсь с силами, пишу что-то живое, ищу свет даже в самых тяжёлых днях. Но сегодня внутри только тяжесть, и я не буду притворяться, что её нет.

Утро началось с обхода вольеров. Туман ещё не рассеялся, металл сараев блестел от влаги, и в этой серости я снова увидела их лица. Маленькие, доверчивые, ничего не понимающие в том, что происходит с миром вокруг них.

Вот Грант. Три месяца. Смотрит прямо в объектив своими светлыми глазами, а я держу его мордочку в руках и чувствую, как дрожит его тело. Он ещё не знает страха взрослой собаки — только настороженность щенка, которого несколько раз брали на руки чужие люди, а потом снова оставляли одного.

А рядом с ним — Лора. Пушистая, будто плюшевая, с этими глазами, в которых уже сейчас читается какая-то взрослая тревога. Она отворачивается от камеры, будто не хочет, чтобы её видели такой — неуверенной, потерянной. Я держу её на весу, и её маленькое тело кажется невесомым, но я знаю, сколько в нём страха.

Дальше по территории — ряд вольеров. Металлические, продуваемые ветром, с проржавевшими краями. Собаки стоят в проёмах и смотрят на меня молча. Я иду вдоль этого ряда и ловлю на себе десятки взглядов — ждущих, не понимающих, почему их дом такой холодный и тесный.

Я где-то писала уже, что тяжесть в груди не проходит по несколько дней.Тот текст про молчаливый взгляд через сетку— он про это же чувство, которое накатывает снова и снова, стоит просто пройти по территории и посмотреть в глаза кому-то из них.

Внутри дома, там, где потише и теплее, живёт Астерия. Ей всего шесть месяцев. Чёрная, гладкая шёрстка, огромные испуганные глаза. Она ласковая, тянется к рукам, трётся о ладонь — а задние лапки не двигаются. Позвоночник перекушен в нижней части. Она не знает, что с ней случилось что-то непоправимое. Просто чувствует, что тело её не слушается, и смотрит на меня с этим детским удивлением: почему?

Я смотрю на неё и не нахожу слов. Она ласковая до дрожи, тянется мордочкой к пальцам, а её задние лапы просто лежат неподвижно, как будто это чужая часть тела. Врачи говорят — обездвижены. Я говорю себе — надо продолжать бороться. Но в моменты, когда я вижу её глаза, всё внутри обрывается.

А в другой комнате, свернувшись в старом домике из потрёпанного пледа, лежит Глаша. Ей восемь лет — солидный возраст для кошки, прожившей на улице. Ласковая, игривая, совсем не конфликтная. Но организм её измучен — хронический коронавирус, лечение в ветсовете, из которого её слишком быстро забрали. Она сворачивается в клубок и смотрит куда-то в темноту своего маленького укрытия, будто прячется не от людей, а от собственной болезни.

Я хожу между этими фотографиями, будто листаю страницы одной большой книги боли. Грант и Лора, ещё совсем малыши, уже познавшие холод и одиночество. Астерия, которая не сможет бегать, но всё ещё умеет любить. Глаша, чей возраст и болезнь делают каждый день борьбой за жизнь.

И я не знаю, как написать это иначе. Не знаю, как найти в себе силы для очередного оптимистичного поста, когда внутри — только эта беспросветная тревога. Кажется, будто небо над приютом стало ещё темнее, будто сам воздух пропитался ожиданием чего-то плохого.

Каждый вечер я обхожу вольеры и комнаты, и каждый раз мне кажется, что взгляды становятся тяжелее. Как будто они чувствуют, что помощи может не быть. Как будто понимают то, что я сама боюсь произнести вслух.

─────────────────────