Сижу опять в темноте, хотя за окном ещё светло — просто выключатель в двух метрах от меня, а сил дойти нет. Листаю фотографии, которые наснимала за эти дни, и в груди то же самое, что и всегда в последнее время: тяжесть, которая не проходит и, кажется, уже не пройдёт. Пять кошачьих морд смотрят на меня с экрана, и ни одна из них не виновата в том, что я устала. А я всё равно злюсь. На себя, на весь этот бетон, на людей, которые выбрасывают животных, как ненужный хлам, а потом удивляются, почему приюты переполнены.

Вот Саруман. Девять лет, без хвоста, зато с характером — ласковый, общительный, будто ничего плохого в жизни не видел. Сидит на этом жутком ковре, который давно пора выкинуть, смотрит с надеждой, которую я, если честно, не всегда могу разделить. У него удалён клык, у него нет хвоста — а он всё равно тянется к людям. Как так получается, что животные умеют прощать, а я вот уже не умею?

Рядом с ним, будто в пандан по настроению — Орион. Бело-рыжий, с этой смешной рыжей мушкой у носа, лежит и потягивается так, будто в мире нет никаких проблем. А ведь он — самый ласковый до навязчивости кот из всех, кого я знаю. Лезет обниматься, лезет мурлыкать в лицо, требует внимания, которого у меня физически не хватает на всех. И вот сидит он, вывернувшись как акробат, и смотрит на меня с прищуром — то ли осуждает, то ли просто щурится от света. Мне почему-то кажется, что осуждает. Заслуженно.

Дальше — Персик и Бося вместе, прижавшись друг к другу на клетчатом пледе. Персик — кремовый пушистый добряк, который заботится обо всех вокруг, вылизывает уши другим котам, утешает тех, кому плохо. А Бося сейчас ослаблен болезнью, и вот он лежит рядом, будто ищет защиты у того, кто сильнее духом. Смотрю на этот кадр и думаю: даже среди кошек находится кто-то, кто не бросает слабого. Может, они умнее нас. Может, это мы, люди, разучились так просто быть рядом друг с другом.

Бося вообще не общительный, пугливый — так написано в его карточке, и по фото это видно: он весь сжался, будто ждёт, что его снова обидят. А рядом Тигра, спокойная и общительная девочка два года от роду, лежит спиной к камере, свернувшись клубком, и, кажется, ей всё равно на весь этот бардак вокруг. Завидую ей. Хотела бы я так же — просто выключиться и не чувствовать этой свинцовой усталости, которая копится с каждым днём всё сильнее.

А потом — Шарлиз. Белоснежная, голубоглазая, с повадками будущей звезды, как я сама про неё писала. Смотрит снизу вверх этим своим фирменным взглядом, будто знает, что неотразима, и пользуется этим нещадно. По ночам она носится вместе с Никой и Шерлоком — целая банда мелких террористов, разносящих приют в клочья, пока я делаю вид, что сплю. И знаете, глядя на неё, я почти улыбаюсь. Почти. Потому что даже сарказм не спасает от того факта, что эта кроха тоже когда-то была никому не нужна, а теперь вот красуется, будто родилась в этом приюте королевой.

[media_begin]img:20260828_080113_16355.jpg:Шарлиз смотрит снизу с королевским достоинством и вызовом[media_00_end]

Я много писала уже про эти вечера в темноте —свет я так и не включилатогда тоже, и, честно, ничего с тех пор не поменялось. Те же тени на стенах, те же пять пар глаз, тот же ком в горле, который не проглотить и не выплюнуть. Иногда мне кажется, что мы просто застряли в этом дне, повторяющемся снова и снова: фотографии, темнота, усталость. И страшно от того, что конца этому не видно.

─────────────────────