Я не знаю, как ещё кричать. Не знаю, какие слова найти, чтобы вы услышали. У меня нет другого крика сейчас — только одна просьба, которая режет горло: помогите со средствами на вольеры. Всё. Больше ничего. Потому что мы строим, да. Мы строим каждый день, каждую минуту, пока есть хоть какие-то деньги. Но пока я смотрю в эту сторону, на другом фронте всё рушится.

Из-за сырости. Из-за того, что внутренние комнаты стоят недоделанными — потому что всё уходит на вольеры. И котики начали чахнуть. Некоторые. Просто тихо угасают, потому что им негде жить нормально. А я не могу разорваться. Не могу одновременно строить снаружи и внутри. Денег нет на всё сразу.

Вот Тайга. Светло-серая, бородатая, пугливая до дрожи. Она сидит у своей будки, прижавшись к стене, и смотрит так, будто просит прощения за то, что существует. За то, что ей нужно место. За то, что она занимает пространство, которого и так не хватает. Она ласковая, общительная — но только когда чувствует себя в безопасности. А сейчас она боится. Боится, что её уберут. Что её не заметят. Что она станет лишней.

И я не могу ей объяснить, что она не лишняя. Что я просто не успеваю. Что я разрываюсь между теми, кто снаружи, и теми, кто внутри. Что я не знаю, кого спасать первым.

А вот Снуппи. Рыжая, крупная, с лишним весом — потому что она любит поесть, это её единственная радость. Она проказница, не терпит до выгула, но она добрая. Активная. Она хочет жить. Она цепляется лапами за решётку и смотрит наружу, будто там, за этой проволокой, есть что-то, что ей когда-нибудь станет доступно. Дом. Семья. Тепло.

Но пока у неё только вольер. Который мы строим. Который мы пытаемся достроить. Который съедает все деньги, пока внутри котики задыхаются от сырости.

Хася гуляет. Она молодая, всего два года. Она могла бы быть счастливой. Могла бы бегать по двору, играть, радоваться солнцу. Но она ходит вдалеке от людей, будто не смеет подойти ближе. Будто не верит, что её заметят. Что её полюбят. Что она кому-то нужна.

А я стою и думаю: сколько ещё? Сколько ещё таких, как она, будут ходить вдалеке, пока я пытаюсь построить хоть что-то? Пока я пытаюсь спасти хоть кого-то?

Корма на исходе. У котят. У щенков. У собак. Это катастрофа. Настоящая катастрофа. Я не знаю, чем кормить завтра. Не знаю, где взять деньги на корм, когда всё уходит на стройку. Не знаю, как объяснить им, что я стараюсь. Что я делаю всё, что могу. Что я не бросила их.

Хася смотрит на меня своими голубыми глазами. Смотрит так, будто видит насквозь. Видит мою усталость. Мою беспомощность. Моё отчаяние. Она не просит. Она просто смотрит. И этот взгляд тяжелее любых слов.

Я не могу ей сказать, что всё будет хорошо. Потому что я не знаю, будет ли. Я не знаю, хватит ли денег на корм. Не знаю, успеем ли достроить вольеры до холодов. Не знаю, выживут ли котики, которые уже начали чахнуть.

Тайган лежит на земле. Чёрный, крупный, ласковый. Он энергичный, игривый, добрый. Он хочет бегать. Хочет играть. Хочет жить полной жизнью. Но он лежит на цепи. Лежит и смотрит на меня, будто говорит: "Ничего, я подожду. Я потерплю. Я знаю, ты стараешься".

И я плачу. Плачу, потому что не могу дать ему то, что он заслуживает. Не могу дать им всем то, что они заслуживают. Не могу разорваться на части, чтобы всем хватило.

Мы строим одно — разваливается другое. Мы спасаем одних — теряем других. Мы пытаемся удержать всё сразу — и всё рушится сквозь пальцы.

Я не знаю, как ещё просить. Не знаю, какие слова подобрать. Но если вы можете помочь — помогите. Хоть чем-то. Хоть рублём. Потому что каждый рубль сейчас — это чья-то жизнь. Чья-то надежда. Чей-то шанс дожить до завтра.

Я писала о том, как сложно выбирать, кого показать— их двести, и каждый достоин внимания. Но сейчас мне не до выбора. Сейчас мне нужно спасти их всех. И я не знаю, как это сделать одна.

─────────────────────