Свет опять не включила. Сижу в этой густой сентябрьской темноте, которая давно перестала быть просто временем суток — превратилась в состояние, в котором я, кажется, живу постоянно. Листаю фотографии на телефоне. Шесть морд. Шесть пар глаз, каждая из которых смотрит так, будто ждёт от меня какого-то ответа, которого у меня нет.

Коржик стоит на этом старом дощатом полу, идёт прямо в объектив, и в его взгляде столько напряжения, сколько не должно быть у годовалого кота. Он не контактный. Пугливый. И при этом игривый, активный — как будто внутри него живут два разных существа, и одно всё время боится, а второе всё равно хочет жить. Я смотрю на эту рыжую полоску шерсти, на белую грудку, и думаю: сколько нужно времени, чтобы страх перестал побеждать?

За его спиной, размыто, полосатая кошка отвернулась. Не поворачивается к камере. Тоже ждёт своей очереди быть увиденной, но пока прячет морду. У нас тут все так. Прячутся, пока не убедятся, что можно не прятаться.

Изи — совсем другая история. Рыжий, с голубыми глазами, анатолийской породы, сидит на фиолетовом покрывале, свернувшись клубком, и смотрит на меня искоса, будто с укором. Ласковый. Общительный. Но даже у ласковых и общительных бывает этот взгляд — усталый, немного отстранённый, будто он уже понял, что доверие и получение дома — разные вещи, и одно не гарантирует другого.

Я смотрю на этот снимок и злюсь. На себя, на систему, на весь этот механизм, в котором ласковые голубоглазые коты годами сидят в приюте, потому что кому-то не хватает денег, кому-то — совести, а кому-то просто лень доехать. Простите, накипело.

Нильс — младший в этой шеренге, полгода всего, белый в серые пятна, сын кошки Гуси. На фото он стоит на когтеточке рядом со своим отражением в зеркале, и это почти смешно — два одинаковых котёнка, один настоящий, второй призрачный. Я смотрю и думаю: вот бы у него правда было два дома, чтобы хватило на все версии себя. А по факту не хватает и одного.

Багира — чёрная, с изумрудными глазами, одна из близняшек с Угольком, лежит в этой нелепой розовой лежанке с сердечками, которую кто-то когда-то сшил с любовью, а теперь на ней спит кошка, которую через три дня повезут на стерилизацию. Она обычно доверчивая, восторженная, наивная душа, которая относится ко всем с открытым сердцем. Но на этом кадре в её глазах нет восторга. Только настороженность, только этот немой вопрос: а ты тоже меня бросишь?

Она сейчас в периоде течки, нужна вакцинация, ЖКТ шалит, а через три дня — операция. Я читаю список её проблем и чувствую себя каким-то бухгалтером горя: столько-то диагнозов, столько-то дней до вмешательства, столько-то шансов, что после стерилизации её жизнь станет чуть спокойнее. Хотя кому я вру. Спокойнее не станет ничего, пока она не найдёт дом.

И последний кадр — Бося и Анфиса, тесно прижавшиеся друг к другу на синем пледе. Бося — некоммуникабельный, пугливый кот, но сейчас ещё и ослабленный болезнью, смотрит вниз, будто стыдится своей слабости. Анфиса — скромная, очень пушистая девочка — сидит рядом, почти закрывая его собой, как будто пытается заслонить от того, что причиняет ему боль. Я не знаю, что у него болит. Я знаю только, что он сейчас слабый, а она рядом. И в этом почему-то больше человечности, чем во многих людях, которых я встречала.

Шесть морд. Шесть историй, в которых нет ни одного счастливого финала — есть только ожидание. Кто-то ждёт операции, кто-то ждёт, когда перестанет бояться, кто-то ждёт хоть какого-то тепла, кроме розовой лежанки с сердечками. А я сижу в темноте, потому что свет опять не включила, и в очередной раз пересчитываю их по кличкам, как будто это может что-то изменить.

Я уже писала о таких вечерах — вот тут, например,пять кличек, которые я перечисляла вслух— и знаете, ничего не меняется. Каждый раз новые морды, та же темнота, тот же вопрос без ответа.

─────────────────────