Ночью в доме Дурслей было шумно. Или так казалось маленькому мальчику.
Дядя Вернон храпел так, словно в его груди застрял старый пылесос, который никто не мог выключить. Тётя Петуния скрипела зубами во сне. Дадли ворочался в своей огромной кровати, и пружины скрипели так громко, что Гарри вздрагивал, хотя спал в другом конце дома, на другом этаже — в чулане под лестницей.
Маленький чулан, где жил мальчик, пах пылью, старыми ботинками, бытовой химией и влажной тряпкой, которой тётя вытирала пол. В углу жила паучиха с паучатами. Гарри иногда шептал ей: «Спокойной ночи», просто чтобы хоть кому-то что-то сказать.
Этой ночью он проснулся от страха.
Но страх этот был не от крика тёти, не от удара дяди, не от хлопка двери, как обычно делал кузен. Нет, страх пришёл из сна.
Во сне он был взрослым. Высоким, худым, со странными очками на носу и тем же шрамом на лбу, который всегда приходилось прятать, чтобы тётя снова не ударила его. Вокруг были огромные каменные стены, движущиеся лестницы, парящие свечи, живые картины на стенах. Люди в мантиях размахивали палочками — смешными, как игрушки, и пугающими одновременно.
В его руках тоже была палочка.
Он выкрикивал какие-то слова, и всё вокруг загоралось зелёным, красным, белым. Сцены сна сменяли друг друга. Люди падали. Кто-то смеялся — тонко, неприятно, как ржавый гвоздь по стеклу. У этого кого-то были глаза, красные как кровь, а лицо — как у змеи. Голова лысая, пальцы длинные.
Гарри видел, как снова и снова рядом с ним умирали люди. Рыжие мальчики, девочки с вьющимися волосами, мужчины и женщины. Кто-то закрывал его собой. Кто-то кричал его имя — «Гарри!» — с такой болью, что у него сводило живот. Он видел, как кричал сам — от физической боли, от боли утраты.
Он видел себя одиннадцатилетним, пятнадцатилетним, семнадцатилетним. Всегда — с этим шрамом, с палочкой. Всегда — в центре чьей-то войны. Всегда — виноватым, даже если просто пытался жить.
А потом он увидел себя мёртвым.
Он шёл по какому-то белому залу, а навстречу ему — тот самый змеиный человек. И Гарри сам шёл к нему, потому что иначе погибли бы другие. Те, кого он знал, любил и ценил.
Когда зелёный свет накрыл всё вокруг, Гарри закричал так громко, что сам разбудил себя собственным криком.
Он зажал рот рукой.
Нельзя шуметь. Нельзя будить Дурслей. Нельзя плакать. В этом доме за слёзы били сильнее. Гарри знал это лучше алфавита.
Он усвоил это быстрее всего. Нужно быть тихим, незаметным, делать всё, что говорят, и молчать. Не говорить, не плакать, не жаловаться, не просить.
Его трясло. Мальчик не понимал, от чего. Ему было холодно, жарко. Ему было страшно или больно.
Он подтянул к груди колени и уткнулся лбом в них. Сердце колотилось где-то под горлом. Дышать было трудно.
Гарри не знал слов «пророчество», «Лорд Волдеморт», «Крестраж». Не знал, что такое «избранный», «мальчик, который выжил». Но он видел достаточно, чтобы понять главное: впереди его ждёт много боли. Долго. Много раз. И вокруг будет много смертей.
Здесь, у Дурслей, ему было плохо. Но там — хуже. Здесь его не любили и не хотели. Это он тоже успел понять.
Но там его будут любить — немного, но будут. А те, кто полюбит его, будут умирать. Из-за него. Из-за шрама. Из-за палочки. Из-за какого-то пророчества.
А здесь… здесь была тётя, которая била мокрой тряпкой по лицу. Дядя, который толкал так, что Гарри падал и ударялся головой о стену, иногда брал ремень или просто пинал ботинком.
И Дадли, который смеялся, когда Гарри плакал. А когда родители не видели, повторял то же, что делали взрослые.
Но всё это было знакомым. Понятным. Гарри уже привык к этому.
Будущее казалось пугающим чудовищем. Там было страшно…
— Не хочу, — прошептал Гарри в темном чулане. — Я не хочу.
Но никто его не услышал. Даже паук, занятый своими делами в углу, не обращал на мальчика никакого внимания.
— Почему именно я? Я не хочу. Заберите, — прошептал он ещё тише. — Пожалуйста. Заберите… всё это. Эту… магию. — Слово выскользнуло само собой, как будто он где-то прежде его слышал. — Шрам. Всё, что вы там придумали. Я не хочу быть… — он нахмурился, — …особенным. Не хочу быть… избранным. Не хочу быть мальчиком, который выжил.
Слово было тяжёлым, но правильным.
— Я ничего не хочу, — выдохнул Гарри. — Только… не оставляйте меня одного. Дайте мне семью. Настоящую. Не такую, как дядя с тётей. Пусть даже я буду… никем. Просто… чтобы не били. Чтобы… чтобы были… — он запнулся, не зная, как назвать то, что видел в редких добрых снах, где мама обнимала его, а папа смеялся. — Свои. Пожалуйста.
Слова зависли в душном воздухе чулана, пропитанном пылью и химией.
Ничего не произошло.
Гарри знал, что это не сработает. Он не раз просил маму или папу. Мальчик просто зажмурился, ожидая, что снова заснёт — и утром всё будет по-прежнему: тётя дёрнет дверь, крикнет, чтобы он вставал или будет худо, дядя потребует чай, а Дадли швырнёт что-нибудь ему в голову. А Гарри будет всё это делать и молчать, чтобы ему потом дали сухой хлеб с чаем и отправили в сад работать.
Но у вселенной были свои планы.
Воздух стал плотнее.
Как перед летней грозой, когда ещё нет молний, но уже трудно дышать. Это ощущение, когда знаешь, что через секунду раздастся гром, сверкнут молнии, и хлынет ливень.
Гарри открыл глаза. Он чувствовал, но не понимал.
Мрак чулана дрогнул, как вода, когда в неё бросают камень.
На мгновение показалось, что стены растягиваются, как резина. Пол под мальчиком стал мягким. В уши ударил странный шум — далёкий рев машин, чей-то крик, шум дождя, которого вроде не было.
«Я умираю», — почему-то подумал Гарри спокойно. — «Вот и всё. Скоро увижу маму и папу».
Он попытался вдохнуть — и захлебнулся чужим воздухом. Резким, холодным, пахнущим бетоном, сыростью и кровью.
Когда мир снова сложился, он уже был не в чулане. Он был в подвале.