В приюте смерть всегда рядом. На стенах висят таблички с телефонами доверия, на кроватях — серые, как зимнее небо за окном, покрывала. Раз в год приезжают люди в строгих костюмах, рассказывают о «профилактике суицидального поведения». Они уезжают, а мы остаёмся. Живём дальше: смеёмся, дерёмся, ворчим на воспитателей.

Я, честно, до последнего верила, что выберусь.

И выбралась.

Паспорт с моим именем был в руках, и они дрожали, пока я спускалась по ступенькам. Небольшой старенький рюкзак с двумя сменами белья и поношенными джинсами бил по спине. На улице было ярко, шумно, невозможно живо. Я вдохнула воздух свободы, вышла за ворота и подумала:

«Вот она, моя новая жизнь».

Машину я заметила краем глаза в последний момент. Водитель тормозил, я вздрогнула, поскользнулась на грязном снегу. Удар был коротким и громким — как хлопок старой двери в школьном спортзале.

Потом наступила тишина. Меня удивило, как быстро стало темно. И как не страшно умирать, когда за плечами всего восемнадцать лет, а впереди — ровным счётом ничего.

«Не получилось…» — успела подумать я и провалиться в черноту.

…

Я вынырнула из темноты с жжением в груди, сдавленным воздухом вокруг. В нос ударил запах старого дерева, жареного бекона и чего-то неуловимого. Несколько секунд мир дёргался кусками, будто плохо загруженное видео.

— Белла! — мужской голос, хриплый, испуганный. — Бель, слышишь меня?..

«Кто такая Белла?» — машинально подумала я, и в следующую секунду меня накрыло.

В память хлынули чужие воспоминания: солнце Аризоны, хохот мамы, маленький домик в Форксе, мужчина в форме полицейского с усами и тёплым взглядом. Коричневая куртка, полицейская машина, дорога, дождь, мысли о том, как не хочется сюда возвращаться…

Вспомнилась ночная тишина нового дома, слабое сердцебиение, тяжесть в груди и усталость… А затем ничего.

«Она умерла,» — поняла я с холодной ясностью. — «Белла Свон умерла. А я… я заняла её тело?»

Свет больно полоснул по глазам.

— Давление падает, готовьте адреналин! — отрывистый приказ. И совсем рядом — другой голос, глубокий, странно спокойный:

— У неё редкий порок сердца. Выглядит как первичный эпизод, но причины нужно искать… вариантов может быть масса.

Я попыталась открыть глаза. Мир снова дёрнулся, сфокусировался. Надо мной нависло лицо мужчины: светлые волосы, золотистые глаза, безупречные черты. Я его знала. Не Белла. Не думала, что когда-нибудь просмотренный мною фильм окажется полезен.

Доктор Карлайл Каллен.

Сердце на мониторе пискнуло ровно. Ровно. Ровно. Я знала это имя не только из её памяти. Я знала его, как миллионы девчонок из моего мира: из книжной серии «Сумерки», которую мы читали вслух ночами, пряча фонарик под одеялом, из фильмов, которые тоже смотрели по ночам, тайком от воспитателей.

— Белла? — он заглянул мне в глаза слишком внимательным взглядом. — Вы меня слышите?

— Да, — хрипло выдавила я. Голос был чужим, ниже моего прежнего. — Я… где…

— Больница Форкса, — ответил Карлайл. — У вас была остановка сердца. Но вы справились.

«Нет, доктор, мы обе не справились, — подумала я. — Ни она, ни я».

Но вслух сказала:

— Папа?..

— Я здесь, малышка, — почти сразу откликнулся тот самый хриплый голос. Чья-то рука осторожно сжала мою ладонь.

Я повернула голову.

Чарли Свон в жизни был чуть неуклюжее, чем на страницах книги и кадрах фильма. Но он был живым — с потертыми локтями на рубашке, слегка небритый, с трещинкой на мобильнике у пояса. И с глазами человека, который только что почти всё потерял.

«Отец Беллы», — подсказала чужая память.

«Мой отец», — отозвалось во мне то, чего у меня никогда не было.

Где-то на границе сознания шевельнулась совесть:

«Ты крадёшь чужую жизнь».

Я посмотрела на побелевшие пальцы Чарли, судорожно сжимавшие мои, и совесть замолчала.

«Если бы не я, он бы уже сидел в морге. Выбираю так».

— Всё в порядке, пап, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком, так называют мужчину, которого я не имела права так называть. — Я здесь.

Чарли издал странный звук, будто его ударили под дых, и сел ближе, не отпуская моей руки. Меня впервые в жизни так держал кто-то. Впервые за руку держал отец.

Следующие два дня растворились в белых простынях и удачно поставленных капельницах. Реанимация. Карлайл заглядывал регулярно, задавал вопросы, показывал кардиограммы.

— У вас был врождённый порок сердца. Незаметный, не влияющий на жизнь. Аномалия Эбштейна, если вам это о чём-то говорит, — объяснял он спокойно. — Судя по всему, она никогда не проявлялась. Стресс, переезд, смена климата — и организм не справился. Вам придётся наблюдаться, но сейчас состояние стабильное. Завтра вас переведут в обычную палату.

«Стресс и смена климата — это мягко сказано», — хмыкнула я про себя.

Пока Чарли бегал за кофе и разговаривал с медсестрой о выписке, я лежала и думала.

Картинка складывалась слишком чётко. Мир — тот самый, книжный. Я — в теле главной героини, которая по сюжету должна влюбиться в сияющего вампира, стать магнитом для неприятностей и в конце концов обменять человеческую жизнь на бессмертие. Вечность в одном теле с жаждой крови.

Замечательно, но…

В моей прошлой жизни не было ни одного «своего» взрослого. Никакого «папы», который посидит у кровати, пока у тебя сердце дурит. Никакого дома, где свет на крыльце оставляют включённым, потому что ты ещё не вернулась. В этой — есть Чарли. Настоящий. Живой. И по-настоящему испуганный за меня.

«Стоит связаться с вампирами, и я потеряю отца, которого только обрела, — подумала я. — И я не собираюсь менять его на вампиров, вечную жизнь или другие глупости. Я не хочу судьбы из книги».

Решение оказалось простым. Никаких Эдвардов. Никаких Джейкобов. Никаких бросков под грузовики ради сильных рук и вечной любви. У меня другой план на жизнь.

Я — Белла Свон, новая версия, номер два. И моя задача — не спасать бессмертных, заодно становясь такой же, а стать дочерью мужчине, который вот уже семнадцать лет не знает, как быть отцом. Побыть самой в роли дочери, у которой есть и мама, и папа.

Спустя несколько дней меня выписали под расписку, выдав кучу таблеток и рекомендацию «избегать сильного стресса». Чарли вёз меня домой предельно осторожно, словно дорога была сплошным льдом. Пару раз он неловко пытался начать разговор, но тут же осекался.

— Если будет… ну… плохо… ты сразу скажи, ладно? — выдавил он наконец.

— Я скажу, — заверила я. Потом, почти не думая, добавила: — А ты… можешь просто звать меня, если тебе станет плохо.

Он удивлённо моргнул.

— Мне?

— Ты тоже человек, пап, — пожала я плечами. — И, вообще-то, единственный взрослый у нас в семье.

Я правда так считала. Из воспоминаний Беллы её мать Рене сложно назвать взрослым и ответственным человеком. Белле приходилось за ней постоянно следить, платить счета, готовить и убираться.

Реакция отца была предсказуемой, по крайней мере для меня. Чарли кашлянул и отвернулся к окну, но его уши покраснели.

Дом встретил нас тишиной, запахом старых досок, немного пыли и чем-то тёплым, уютным. В приюте такого точно не было.

В комнату, которая принадлежала Белле, а теперь и мне, я зашла с некоторой осторожностью.

Разбросанные футболки, несколько книг, компьютер и маленький кактус на столе. Я дотронулась пальцем до рамок с фотографиями. Вместе с детскими воспоминаниями Беллы я ощутила странную отстранённость. Я не была той девочкой на снимке.

Но Чарли думал, что была.

И всё-таки здесь было что-то моё. В зеркале на меня смотрела не совсем книжная Белла. В её взгляде жила тень приютского общежития и грузовика на мокрой дороге.

— Если что-то будет не так… — начал было Чарли из коридора.

— Всё будет так, — перебила я мягко. — Слушай, пап… ты научишь меня рыбалке?

Он моргнул ещё раз, словно от вспышки.

— Рыбалке? Ты же…

— Это твоё хобби, верно? — я вспомнила эпизоды из книги и обрывки разговоров в памяти. — В прошлый раз ты пытался меня затащить, а я… отказывалась.

Он неловко почесал затылок.

— Ну… я думал, тебе это не интересно. У девочек свои дела, наверное.

«У сирот нет «своих дел», — мимоходом отметила я. — Есть то, что дают взрослые. Или не дают».

— А я хочу, чтобы у нас были общие дела, — сказала я. — Я ведь переехала к тебе. Значит, надо как-то жить вместе, правильно? Почему бы не начать с того, что нравится тебе? А потом попробуем то, что нравится мне?

Чарли странно посмотрел на меня — словно одновременно искал подвох и боялся его найти.

— Правильно, — тихо согласился он. — Ладно. Тогда… в субботу? Если погода не подведёт. В этом году зима очень тёплая. Даже несмотря на то, что на календаре январь. Мы с Билли иногда выбираемся порыбачить.

Было видно, что Чарли нравилось говорить об этом.

— В субботу, так в субботу, — кивнула я и попыталась пошутить. — Только ты потом не ругайся, если я своим везением и неуклюжестью распугаю всю рыбу.

Он хмыкнул, уголок его рта дрогнул.

— Договорились.

Я сидела на своей, точнее Беллы, кровати, разглядывала вид из окна и думала, что никогда прежде фраза «в субботу с папой на рыбалку» не звучала так, как выигранный джекпот.

…

В Форксе всё было влажным и пасмурным: воздух, асфальт, даже настроение людей. У школьного здания капли дождя собирались в косые линии на стёклах, а зонты выглядели ненужными — всё равно не спасали от промокания.

Сегодня был первый день в новой школе, как и у Беллы, ведь её не стало в первую ночь в Форксе.

Я шла по парковке, в голове всплывали чужие воспоминания: неловкость настоящей Беллы, её боязнь внимания, её тихое раздражение. Поверх них накладывались мои — холод коридоров приюта, запах столовой, привычка искать глазами безопасные места.

Мой взгляд автоматически нашёл тёмный грузовик — как и в книге. Затем — яркие машины, одна из которых была слишком новой, слишком блестящей для маленького городка. Серебристый Вольво.

Я уже понимала, а скорее знала, кто в ней сидит.

Вместо того чтобы глазеть, как положено по канону, я демонстративно отвернулась и направилась к крыльцу, натянув капюшон. Согласно плану «Счастливая человеческая жизнь», вампиры занимали последнее место в моём списке — где-то между «сменить зубную пасту» и «купить непромокаемые кеды». А лучше, чтобы их вообще не было в плане.

День обещал быть тяжёлым: дочь шерифа снова в городе — уже большая новость. А то, что она уже побывала на грани смерти в больнице, тоже не было секретом. Поэтому от внимания не уйти.

— Ты новенькая, да? — улыбчивый блондин в светлой куртке практически подскочил ко мне. — Белла Свон?

— Ага, — кивнула я. — А ты?..

— Майк Ньютон, — гордо представился он. — Если что понадобится — обращайся. Я тут всё знаю.

«Я это знаю», — мысленно ответила я, но вслух сказала:

— Круто. Подскажешь, где кабинет биологии?

Майк разочарованно моргнул, но галантно проводил меня до нужной двери. Класс пах мелом, химией из соседнего кабинета и мокрыми куртками. Я выбрала место у окна. Белла по сюжету села бы вон там, рядом с Эдвардом Калленом, и с этого началась бы большая любовная история.

Сценарий можно переписать, пока его не начали снимать. Что я и собираюсь делать.

Когда Каллены вошли в столовую, я увидела их через стекло двери: идеальные, как сошедшие со страниц журнала, нереальные подростки. Эдвард — бледный, выточенный. По спине пробежала дрожь от чистой, рациональной памяти читательницы: «вот он, центральный мужской персонаж твоей юности».

Нет.

Я отвернулась к тетради и принялась переписывать домашнее задание по математике, параллельно доедая салат. Боковым зрением заметила, как вампир застыл, встретившись со мной взглядом через стекло. Его лицо на мгновение исказилось — от отвращения? удивления? узнавания? Но меня это больше не волновало.

В столовой ко мне подсела девушка, которую я видела на одном из уроков — тихая, милая, с большим фотоаппаратом.

— Ты Белла? — она искренне улыбнулась. — Я Анжела. Можно с тобой?

— Нужно, — усмехнулась я. — Будешь меня защищать? Или кто-нибудь сегодня ещё не представился?

Она засмеялась. За нашим столом быстро собралась небольшая компания. Где-то за спиной сидели они — Каллены. Я чувствовала на себе взгляды, особенно один, слишком пристальный. Но я сосредоточилась на разговоре с Анжелой о литературе. Настоящая жизнь, человеческая, не связанная с приютом, оказалась удивительно… интересной.

…

Вечером мы с Чарли сидели на кухне. Я упрямо пыталась приготовить ужин, не хуже, чем он привык. В памяти Беллы были обрывки воспоминаний о том, как она готовила для себя и мамы. А я, выросшая в приюте и ни разу не стоявшая у плиты, пыталась соединить чужой опыт с отсутствием собственного. В итоге у нас вышли съедобные, хоть и чуть подгоревшие котлеты. Зато соус удался вполне приличным.

— Вроде не отравишься, — сказала я, ставя тарелку перед ним.

— Уверен, — серьёзно ответил он, откусил кусок и, прожевывая, кивнул: — Нормально. Лучшая еда за неделю.

— Мог бы честно сказать, если бы было плохо, — хмыкнула я.

— Лучше не обижать повара, когда он в доме один, — парировал Чарли. На самом деле, как я заметила, он, кроме яичницы и бутербродов, ничего не готовил. Да и зачем, если в городе есть хороший ресторан и доставка.

Мы ели под негромко включённый телевизор. В новостях обсуждали какую-то аварию. Я машинально напряглась, но сделала глоток воды и постаралась переключиться.

— Как школа? — спросил Чарли.

— Как и все школы. Куча народу, пара нормальных людей, и математика, которую я терпеть не могу.

— С кем-то познакомилась? Друзья появились?

— Похоже, да. Анжела хорошая, Джессика болтливая, Майк громкий, но безобидный… — я чуть замялась. — Ещё там есть несколько очень красивых людей, которые сидят отдельно и делают вид, что мир им должен. Но меня это не касается.

— Ты о ком?

— О приёмных детях доктора Каллена. Ты ведь его знаешь?

— Знаю. Отличный врач. Что с ними?

— Ничего. Пусть сидят сами по себе, мне хватает своих друзей.

Он ещё несколько секунд смотрел на меня, потом слегка усмехнулся.

— Никогда бы не подумал, что ты будешь так… зрело это воспринимать.

— Ну, последние события заставляют смотреть на вещи иначе, — пробормотала я. — Пап, а почему ты не любишь рассказывать о себе?

Он поперхнулся.

— В смысле?

— Сегодня я поняла, что знаю, кто с кем встречается в школе, какие шоу смотрит Рене и как именно ей нравится путешествовать. А про тебя — почти ничего. Только то, что ты шеф полиции, любишь рыбалку и не умеешь завязывать галстук.

Чарли смутился почти по-подростковому.

— Что тут рассказывать, Бель? Работа как работа. Жизнь как жизнь.

— А всё-таки. Мне правда интересно. Ты же… мой папа. Я хочу знать, каким ты был, когда был моложе. И вообще.

Он долго молчал, ковыряя вилкой тарелку. Потом начал. Неловко, скупо, сбивчиво говорить. Про детство в Форксе, про то, как познакомился с Рене, как понял слишком поздно, что они хотят разного. Про то, как впервые увидел младенца-Беллу и как боялся её уронить. Про то, как каждые каникулы считал дни до её приезда, либо же дни до своего отпуска, чтобы приехать навестить дочь.

Я слушала. Каждое его слово ложилось во мне на то место, где раньше зияла пустота.

— А сейчас… — он пожал плечами, — я до сих пор не до конца верю, что ты здесь. Со мной. Надолго.

— Надолго, — спокойно сказала я. — Я не собираюсь никуда съезжать. Разве что в колледж когда-нибудь. И то — недалеко.

Чарли кивнул, не совсем веря. Но в его взгляде появилась осторожная надежда.

…

Эдвард Каллен подошёл ко мне через три дня. Всё это время на биологии он смотрел на меня так, будто перед ним — задача с неправильным ответом. На четвёртый день, когда урок закончился, он мягко перегородил мне дорогу к выходу.

— Извини. Белла, верно?

— Верно. Чем могу помочь?

Он чуть заметно поморщился.

— Я просто хотел убедиться, что ты… чувствуешь себя хорошо после происшествия.

— У меня официальный допуск от вашего приёмного отца, — ответила я спокойно. — Всё под контролем.

— Ты изменилась, — бросил он неожиданно.

— Да? А мы были знакомы? Я только что переехала через полстраны, умерла и воскресла, — ровно перечислила я. — Было бы странно, если бы я не изменилась, как ты утверждаешь.

Он едва заметно вздрогнул.

— Ты так это называешь?

— А как ещё?

Он смотрел на меня так, будто пытался заглянуть в голову и сталкивался с двойным лабиринтом.

— Ты не боишься? — вырвалось у него.

— Чего? Смерти? Себя?

Он на миг застыл.

— Тебе не обязательно… — начал он.

— И тебе не обязательно обо мне переживать, — мягко перебила я. — Со мной всё нормально. Я просто хочу спокойно жить. Учиться. Ходить на рыбалку с отцом. Понимаешь?

Слово «отец» прозвучало для него особенно. Он едва заметно отшатнулся.

— Я понимаю… — медленно произнёс он. — Больше, чем ты думаешь.

— Спасибо. Радуйся за меня. Мне дали ещё один шанс.

Я обошла его и вышла из класса. Это уже не была та история, к которой он привык.

…

В субботу мы поехали к озеру. Небо было свинцовым, вода — тёмной, лес — неподвижным. Я в жизни не держала удочку, но делала вид, что всё понимаю.

Чарли показал, как насаживать наживку, как забрасывать леску, как не свалиться в воду.

— Главное — терпение. Рыба не любит суетящихся.

— Тогда она полюбит меня. Я умею часами сидеть и смотреть в одну точку.

Он скосил на меня взгляд.

— Не знал, что у тебя такое хобби.

— В прошлой жизни не знала, — ляпнула я.

— В смысле?

— В прошлой школе, — быстро поправилась. — Там всё было по-другому.

Он ещё секунду смотрел, потом кивнул. Мы сидели молча. Вода шуршала, птицы перекликались. Тишина оказалась неожиданно уютной.

— Ты всегда хотел сына? — спросила я вдруг.

— С чего ты взяла?

— Ну, обычно мужчины, которые любят рыбалку и бейсбол, в фильмах мечтают о сыне. А у тебя — я.

Он посмотрел на меня долго.

— Я вообще не думал, что у меня когда-нибудь будет кто-то свой. Потом ты родилась, и я понял, что это уже больше, чем я заслужил.

— Тогда извини, что я не сын, — тихо пошутила я. — Но зато я буду самым крутым «сыном» на озере.

Он хмыкнул.

— Ты уже.

Рыба почти не клевала, но мы вернулись домой странно довольные — с несколькими жалкими окунями и ощущением, что в мире стало на одну полноценную семью больше.

…

По вечерам, когда дом замирал, меня иногда накрывало. Я лежала в чужой кровати, в чужом теле, и думала о том, что девушка умерла в нём до меня. Где-то был мир, в котором Белла Свон просто уснула той ночью и так и не проснулась. В котором Рене плакала, а Чарли поехал в морг, чтобы опознать тело дочери. В котором не случилось никакой вампирской саги — только человеческая трагедия.

Я заняла её место и переписала не только свою судьбу, но и их.

— Это нечестно, — шептала я в темноту. — Я ворую чужую жизнь.

В ответ никто не приходил и не отвечал. Только за стеной негромко посапывал Чарли, и скрипел старый дом, привыкший к одиночеству и пока ещё непривыкший к двум дыханиям.

— Но я сделаю эту жизнь лучше, — упрямо добавляла я. — Обещаю.

…

Однажды вечером сирены за окном завыли особенно громко. Чарли был на смене. Спустя полчаса зазвонил телефон.

— Белла Свон? Это диспетчер. Ваш отец попал в небольшое ДТП…

— Где он? — спросила я, уже натягивая куртку.

— Его везут в больницу. Сказали, ничего критичного, но…

Я не дослушала. Выбежала на улицу, мельком взглянув на старенький пикап, который отец купил. Раньше я просила Чарли довозить меня до школы, не хотела рисковать. А теперь…

Вдруг рядом остановилась машина.

— О, привет, Белла! Как выходные? — это была Анджела.

— Анджела! Мне срочно нужно в больницу. Папа…

Дверь машины распахнулась.

— Садись, — только и сказала она.

Дорога до больницы казалась бесконечной. В коридоре пахло так же, как и в тот раз, когда сюда привезли меня. Карлайл появился почти сразу.

— Белла? Ты что здесь…

— С Чарли всё в порядке? — перебила я.

— Да. Пара ушибов, синяки. Машина врезалась в столб, но подушка безопасности сработала. Оставим его на ночь под наблюдением.

Я выдохнула — будто до этого и не дышала.

В палату меня пустили чуть позже. Чарли лежал на кровати с синяком под глазом и повязкой на лбу, злой и смущённый.

— Я в порядке, — буркнул он. — Совсем не обязательно было…

— Не смей так говорить, — голос сорвался. — Ещё раз — и я привяжу тебя к дому, ясно?

Он вытаращил глаза.

— Белл…

— Я уже чуть не умерла и чуть не потеряла семью, — резко сказала я. — Второй такой шанс не повторится. Понял?

Он долго смотрел на меня, а потом медленно кивнул.

— Понял.

Я села на край кровати и взяла его за руку. Он сжал мои пальцы крепко, почти до боли. За дверью слышался шелест коридора, кто-то звал доктора Каллена. Мир продолжал вращаться, как и всегда. Но где-то внутри всё становилось на свои места: счётчик смертей остановился. В эту ночь никто не умер.

Жизнь постепенно складывалась из маленьких «вместе». Вместе мы с Чарли выбирали фильм на вечер. Вместе ругались с мастером по установке антенны. Вместе ездили за продуктами, споря о марке кофе. Иногда в этой повседневности мелькали другие: золотистые глаза в школьных коридорах, тени на опушке леса. Я знала: вампиры никуда не делись. Но пока они держались на расстоянии.

Эдвард больше не пытался заговорить. Иногда, проходя мимо, он задерживал на мне взгляд, полный вопросов, но я не собиралась давать ответы. Ответы были нужны здесь, дома. Ответы на вопросы вроде: «Что тебе подарить на день рождения, если ты всегда говоришь «ничего не надо»?», «Как приготовить нормальный омлет без кулинарных книг?», «Получится ли у нас однажды поехать вдвоём в отпуск?»

Однажды вечером, когда мы с Чарли собирали пазл на кухне, он вдруг сказал:

— Знаешь, Беллз… я думал, у меня больше не будет шанса. Всё, что было между мной и Рене… А сейчас иногда кажется, что мне дали второй шанс быть отцом. И я не знаю, чем я это заслужил.

Я посмотрела на него поверх картонного кусочка неба.

— Может, дело не в том, заслужил ли ты, — тихо ответила я. — А в том, что кому-то очень нужно было, чтобы у тебя был этот шанс.

— Кому?

— Мне. Например.

Он долго молчал, потом неловко погладил меня по плечу.

— Я рад, что ты здесь. Очень рад.

Я кивнула, чтобы не разрыдаться:

— Я тоже, папа. Я тоже.

Иногда ночью мне всё ещё снится удар бампера и визг тормозов. Иногда — Аризона и Рене, жизнь Беллы до меня. Иногда — коридоры приюта и металлическая табличка на двери морга, которую я так и не увидела. Но каждое утро я просыпаюсь в доме со светлыми стенами, за окном вижу зелёный лес, слышу, как кто-то внизу ругается на кофеварку, и чувствую, что моё сердце стучит ровно.

Оно отсчитывает не вечность, а обычную человеческую жизнь. Со всеми её мелочами: походами в магазин, рыбалкой в промозглый выходной, тревогами за оценки и медкарты.

Белла Свон, та первая, не получила этого шанса. Я — получила. И, как ни странно, этот шанс был нужен не только мне.

Есть мир, в котором Чарли Свон сидит один в своей гостиной и смотрит на выключенный телевизор, не зная, как пережить потерю дочери. А есть этот мир — где я, в её теле и с её именем, учусь смеяться его шуткам и жарить более-менее съедобные котлеты.

Если это грех — я приму его. Если это чудо — я его не отпущу.

Когда очередной дождь начинает барабанить по крыше, а Чарли заглядывает в мою комнату и бросает:

— Не хочешь в субботу снова на озеро?

— Хочу, — отвечаю я без тени сомнения. — А ты?

Он улыбается — всё ещё неловко, но уже увереннее, чем в тот первый день в палате.

— Я всегда хотел, Белл. Просто не знал, что ты когда-нибудь скажешь «да».

Сердце под кожей делает привычный, спокойный удар. В этой версии истории моё сердце выбрало не бессмертную любовь и сияющие глаза, а обычного, живого мужчину с усталыми плечами и добрыми руками.

Я выбрала отца.

И я ни о чём не жалею.