По утрам я час не смотрю на экраны. Это важнейшее мое обещание самой себе. Ни планшета, ни компьютера. Я пью кофе и разглядываю обои. И в этот момент моя сонная голова полностью принадлежит мне. Каждое утро хочется растянуть этот момент как можно дольше. Остаться в своей частной жизни. Как можно дальше оттянуть безальтернативное, неизбежное падение в пучины интернета. Грязная волна, стирающая все разницы между днями, вымывающая, как цунами, все структуры и весь мир внутри твоей реальной головы, затапливая её мутной волной бесцельного стремления, вихрями нарциссистической тревоги, в которых тебя дёргает, как бесполезную куклу.

Вы, наверно, поняли, о чём я здесь говорю. Или, может, у меня одной такая тяжелая интернет-зависимость.

В любом случае, я часто натыкаюсь на тексты, описывающие опыт столкновения с ежедневным интернетом в аналогичном ключе. Их множество вышло за последние пару лет на том же Сабстэке. Они читаются, как мемуары про зависимость от психоактивных веществ. Нет ничего скучнее этих заунывно-одинаковых исповедей, написанных переоценившими себя графоманами, у которых что в жизни, что в творчестве не происходило ничего интереснее запоя. Первый такой текст сносит тебя с ног шоком натурализма, но все последующие оказываются абсолютно одинаковыми, а потом ты понимаешь, что это фича всего жанра.

Рассказы про отказ от смартфонов сейчас спасает только относительная новизна. Далеко не все люди в курсе, что именно они теряют, находясь в активной от них зависимости. Пока еще интересны описания, как люди заново воображают повседневные практики, преданные забвению за 15 лет смартфонной эры. Сэм Крисс, которого я порой перевожу на этом проекте, тоже высказался в этом жанре. Написал эссе, как он походил без смартфона пару месяцев, где с восторгом делился с читателями нарисованными от руки схематическими картами перемещения по незнакомым территориям. То есть он рассказывал, как вернул себе один из древнейших человеческих навыков — рисование карт для ориентации в пространстве.

Это весело ровно один раз. Каждое очередное повторение этого — всего лишь очередной эддикшн мемуар, написанный человеком, думающим, что его тяжелые симптомы — это что-то уникальное. Я вспомнил, как радоваться моменту, счастье ненахождения, моя частная жизнь принадлежит мне. Трагедия, повторенная достаточно раз, всегда превращается в фарс. Однако именно так и становится понятно, в этих одинаковых эссе, в которых люди с одинаковым лупоглазым удивлением открывают для себя базовые человеческие функци, что наша нынешняя эпоха может остаться в истории, как нечто аналогичное лондонской джиномании. Период массового сумасшествия, связанный с широким распространением тяжелой химической зависимости. Возможно, в будущем смартфон будет смотреться, как портативные кокаинницы — диким, устаревшим артефактом.

Это совершенно не значит, что этот период скоро кончится. На массовых зависимостях можно и цивилизацию построить. Сахар и прочие простые углеводы, вызывающие зависимость и разрушающее влияющие как на физическое, так и на психическое здоровье, находятся в фаворе тысячилетиями и сворачиваться особо не планируют. Так что не рекомендую обольщаться. Возможно, всё это с нами очень надолго.

По утрам я пью кофе и смотрю в стенку. Всё это время на рабочем столе меня мрачно дожидается черное зеркало планшета. Я безальтернативно включу его экран и вывалюсь — вывалюсь из небольшой уютной квартирки, из хрустяще-морозного январского Петербурга — и утону в мрачном, сером мусорном супе, затапливающем меня до ушей.

Двадцатые года стали периодом нарушения устоявшегося порядка мира; но кризисы эти, что характерно, не несут характера неожиданных, внезапных событий, появившихся как бы из ниоткуда. Напротив: все кризисы сейчас системны и глубоко ожидаемы. К пандемии и карантинным мерам готовились настолько давно, что т.н. "конспирологи" уверились, что пандемия ковда была вообще запланирована. Украинский кризис находит часть из своих самых недавних причин в 1964, 1991, 2014 годах — и происходит сейчас так, как он происходит, исключительно из-за того, что накопившаяся тогда "кризисная архитектура" так и не была разрешена. Израильские события древни, как Господь Саваоф, и конфликты нынешней итерации тлели там десятилетиями. Искусственный интеллект и хайп вокруг ЛЛМок — напрямую последствие рационализма времён Холодной войны, как и восприятие этой технологии как потенциального endgame геополического оружия. Всё это было ожидаемо. Как ожидаем сейчас финансовый кризис.

Несмотря на то, что темы этого времени, действительно, стары, я всё же рискну утверждать, что в двадцатых годах мы видим совершенно новую эпоху. Это десятилетие категорически отличается от предыдущих хотя бы по той причине, что их базовые условия — их базовая эпистемическая структура — не имеют прецедента в мировой истории.

Не обязательно упражняться в декадологии, чтобы вычислить точную дату начала культурных двадцатых годов. Не требуются костыли никаких "долгих шестидесятых" или "коротких нулевых". Ключевое событие, обусловившее всё происходящее в этом десятилетии — в частности, его манеру, его стиль, его исторические обстоятельства, — произошло в самом начале первого его года.

Затакт грядущей тряски прогремел еще в тот Новый год с ликвидацией Солеймани и разогнанной медиа волной страха перед Третьей мировой; продолжился анонсом голосования за поправки в Конституцию, которое доложно было восприняться тогда однозначно — как более крепкий ухват за поводья власти в Русском царстве *в преддверие грядущих событий*; однако же он был воспринят тогда, как бессмысленная и оттого вселяющая ужас консолидация власти рад самой же себя. Но все это была лишь прелюдия, еще отдающая 2010-ми. Истинным же первым событием стала пандемия ковида, максимально ускорившая тенденци к "цифровизации человеческой жизни". Сейчас мало кто вспоминает карантин; возможно, это связано с базовой реакцией человеческой психики забывать или преуменьшать травмирующее событие; говоря проще, просто забыть это все и вернуться к нормальной жизни. Да и длился он не так долго, хочется сказать на истечении четвертого года СВО. Тем не менее именно он довершил онтологическую трансформацию. Именно через карантин цифровое стало доминировать над реальным.

В феврале 2020 года, еще до начала широкомасштабных карантинов, тогдашний глаза ВОЗ Тедрос Гебреисус объявил: "Мы не просто боремся с пандемией; мы боремся с инфодемией". Цифровая информация стала частью аппарата биобезопасности; вирусное видео с "альтернативными фактами" стало феноменологически равно биологическому агенту. В тот день в феврале 2020 года мы пересекли черту.

Последовавшие за этим меры патологизировали реальность. Цифровое, как совещания в зуме, в рамках пандемии полагались как не просто аналог, а как буквальный эквивалент реальных событий. Беспокойство вокруг "асимптоматического распространения" делало врага из здорового человека, придавая образу гражданина, решившего не сидеть дома, апокалиптическую угрозу. "Соцальная дистанция" пыталась нарушать культурные коды проксемити — всё ради создания атомизированного общества, полагавшегося исключительно на информацию в своем индивидуальном трекинговом девайсе, также известном как "смартфон".

Будучи представлено, как территория, спасающая нас от заболеваний, киберпространство и цифровое стало чистым, а всё реальное — грязным. Достаточно посмотреть на то, каким именно способом лениво соблюдали карантинные меры в, к примеру, городе Воронеж в 2021 году. Из этнографических заметок того времени:

Чтобы соблюсти бюрократические карантинные меры, грязный аналоговый бизнес притворялся стерильным чистым екоммерсом; даже при полной, казалось бы, лишенности нормативных гигиенических мер. Потому что в этом и была суть пандемии ковида, как комплекса медийно-политических арбитрарных мер. Цифровой контроль над телами.

Лучшее, что обясняет эти пару лет именно как комплекс политических мер, а не как действующую гигиенитческую практику — странное, в одну секуну исчезновение COVID-19 с территории Украины. Тогда даже репортажей не выпускали на тему, не знаю, подключенных к ИВЛ ковидных больных под обстрелами. Так странно. Тема-то мясистая для пропаганды. И ковид был моментально забыт. Но с ним осталось новое восприятие, принятие или индиффирентность к цифровому контролю самому по себе. После санитарных кордонов и прогулок по QR-кодам легкое расслабление удавки сбора данных заставило игнорировать продолжающееся наращивание общего цифрового контроля.

Даже странноватые активисты антиковида, те самые "глубинные антиваксеры", до сих пор активные в телеграм-пространстве, поумерили свой тогдашний антицифровой пыл. И сейчас, как загадочная женщина Машкова-Благих, скорее упирают на неэффективность создания "цифрового конлагеря" — мол, он все равно не будет работать, — чем на, не знаю, его неэтичность, очевидную не-необходимость или полный сатанизм. Градус был поубавлен. Мессенджер воспринимается как необходимость.

Исчезла и сама способность представить варианты взаимодействия с цифровыми технологиями, не представляющие собой всепроникающий, атомизирующий цифровой контроль и максимально увеличение скринтайма отдельного гражданина. To be awake is to be online. В этом плане интересна вышедшая за пару дней до Нового года статья Глеба Кузнецова о преимуществах нелиберальной модели управления над т.н. "либеральной" в условиях "цифровой эпохи". Он тоже видит надзор через сбор данных, как неизбежность, продиктованную самим временем; и говорит, что если уж он неизбежен, то лучше тогда, чтобы было как в нелиберальных режимах — ты отдаешь данные о своей жизнедеятельности и получаешь в ответ "хорошие сервисы". Собянинская похорошевшая и роскошный Шэньчжень — это условие легитимности нелиберального режима, пишет Кузнецов. И вопрос стоит совершенно не в том, как авторитарный режим "обманывает своих жиелей", а в том, что авторитарные режимы банально эффективнее в предоставлени своим жителям более высокого качества жизни в обмен на данные.

Где-то здесь у читателя может засвербить — типа, типа, ну помните, "кто выбирает между безопасностью и свободой безопасность, не заслуживает ни того ни другого". Но тезис Кузнецова именно в том, что свободы не существует ни там, ни там; просто у нас за сдачу данных и наблюдение хотя бы получают плюшки.

Кузнецов отмечает: люди с радостью соглашаются на цифровой надзор, ведь он уничтожает "страх неизвестности". Как пандемия ковида имела свой фундамент в желании государства безопасности построить "мир без событий", так и люди сами радостно хотят в нем жить. Но получается ли у них действительно почувствовать в цифровом пространстве это желаемое спокойствие? Или же вместо счастья и спокойствия они получают неэффективный шум ненужных школьных чатов; серую муть смартфонного потока брейнрот-информации; постоянную эрозию институтов и явлений реального мира, полностью замещенного химической зависимостью?

Я не буду отрицать эмансипаторные факторы, лежащие в сердце интернета как системы дистрибуции информации; тем более как человек пишущий и читающий, всю свою аудиторию и почти все изучаемые материалы нашедший в интернете. Однако у этого есть и друая сторона. Интернет и цифровизация запирают человека внутри своей плоскости. В обмен на свободу в цифровом пространстве мы получаем заточение; чем больше времени люди проводят в киберпространстве, тем больше в реальном мире увядают аналоговые практики и явления, а у самого человека атрофируется способность в реальном мире действовать. Рисовать без фотошопа, писать без постоянного "летания" между абзацами, посмотреть фильм, не отвлекаясь на второе окно, ориентироваться в городе без GPS-навигатора. Что там говорить про физически вымершие технологии — например, верстка печатных материалов вручную, а не путем передвижения пикселей в Индизайне. Даже общение с людьми в обход киберпространства становится социально неприемлемо. Зайти в гости без спроса — давно немыслимо; но ведь теперь немыслимо и позвонить по телефону, не сподобившись заранее справиться в мессенджере, можно ли нарушить покой (вероятно, находящегося в скроллинг-коме) человека. Интернет легко готов открыться каждому — при условии, что у тебя не будет ничего, кроме интернета. Таков трейд-офф.

Однако, у этой безальтернативности надзора есть освободительный потенциал потенциал. Чем больше в нашей жизни заявок через мессенджер, корпоративных платформ, онлайн-работы, тем проще нам выпутать наше частное из цифрового. Оставить цифровую инфраструктуру, раз уж ей было суждено стать доминантной, всего лишь публичной инфраструктурой. Это дает нам огромное поле для личных действий по изоляции себя от мутного Потока Говнища, которым мы выжигаем свою нервную систему, лишая себя ладно какой-либо приватности, но также и — путем постоянного потребления и подсоединения — творческого потенциала, и возможности действовать. Всё буквально в наших руках; но для этого необходимо выпутаться из уз химической зависимости. По утрам я час не смотрю на экраны. Это важнейшее мое обещание самой себе.