В 2000 году на старых американских форумах, посвященных поп-культуре, энтузиасты декадологии подводили итоги прошедшего десятилетия. Девяностые были окрещены тогда "нигилистическими" — и не вызывали никакого восторга. Посудите сами: излишества и блеск восьмидесятых сменились гранжем, музыкой нытиков в истрепанной одежде. Постмодернизм, мета-юмор, отсылки на самое себя. Скукотища и паранойя.

Победив в Холодной войне и потеряв главного геополитического противника, Америка потеряла ориентацию в пространстве. В отсутствие нового визави триумф обратился похмельем. Вся освободившаяся энергия ушла в самокопание. "Айм э лузер, бейби, соу вай донт ю килл ми", пел Бек в 1994 году; трэк добрался до первой десятки Биллборда. Вот такая музыка победителей.

Через всю американскую культуру девяностых проходит одна и та же линия. Колумбина, напугавшая всех, что даже в чреве беззаботного среднезападного детства могут найтись нечеловеческие монстры. "Суперхищники" — расчеловечивающий термин, описывавший подростков-преступников из бедных черных городов, способных, мол, убивать без какой-либо. Убивший жену и не севший за это Оу Джей Симпсон. Лишенный какой-либо человечности анонимный садист из "Семи" Финчера, носящий характерное everyman-имя Джон Доу. "Красота по-американски" с ее сходящим с ума Кевином Спейси. Первый альбом группы Korn с жуткой обложкой, где маленькую девочку похищает злодей-насильник с гигантскими инструментами в руках. Да даже идеалистские мечты клинтонской администрации, разбившиеся об аморальные супружеские измены. Всё это объединено одной темой: чистое зло, кроющееся под личиной нормальной жизни — и угрожающее вот-вот уничтожить существующий порядок.

"Матрица" завела этот культурный настрой ещё дальше. Оказалось, что обычная жизнь обычного клерка — на деле лишь симуляция, этот 1999 год, пик человеческой цивилизации — сделана социопатическими машинами, лишенными какой-либо эмпатии, которые только питаются нами, как батарейками. В "Матрице" ужас и страх даже не кроятся в нашей жизни, локализованные в кармашках конкретного убийцы или потёмках конкретной души — они и есть структура нашей жизни, которая представляет собой лишь майю, иллюзию, натянутую поверх социопатической эксплуатации нечеловеческими существами. Ты примешь синюю или красную таблетку?

Но лучшее выражение настроения той эпохи, эпохи Бека, Курта Кобейна, Дарьи, дизаффектации поколения X, игры "Дум", находится в "Бойцовском клубе", где клерку становится слишком скучно бездумно покупать мебель и работать на непыльной работе, и он решает уничтожить систему путем драчек на парковке. В знаменитом монологе Тайлера Дёрдена говорится: "Мы средние дети истории. У нас нет ни Великой войны, ни Великой депрессии. Наша великая депрессия — это наши жизни". У нас нет, против чего объединиться; за пределами нас ничего нет, и все проблемы кроются в нас самих. Солипсизм и гегемония. Лучше и не скажешь.

Именно в девяностые западная поп-культура погрузилась в собственное прошлое. Началась эпоха ремейков и ремиксов, сэмплинга и переизданий, бэк-каталогов и алгоритмических рекомендаций. Уже в 2011 году британский критик Саймон Рейнольдс пишет книгу о "ретромании". Адам Кёртис выпускает серию заунывных дум-документалок со зловещими надписями о том, как никто ничего не понимает. Когда на западе сейчас ностальгируют по девяностым годам, они вспоминают не "суперхищников" и эпидемию СПИДа, а последнее время, когда можно было испытывать какую-то надежду на лучшее.

России девяностых годов эстетическая рамка "социопатии, скрытой за нашим идеальным миром" не могла быть близка. В то десятилетие у нас в принципе не было нормальной жизни. Тем более такой всеобъемлющей, такой неопровержимой, такой гегемонной и лишенной альтернатив, чтобы проблемы приходилось специально находить в самой ее форме. Возможно, в случае победы в Холодной войне мы могли бы начать реагировать на поздний социализм так же, как реагировали американцы на собственную победу; но мы проиграли, и в девяностые советская модель нормальной жизни дезинтегрировалась полностью. Поэтому в поп-культуре девяностых насилие, секс, чернуха и беспредел понимались, как постоянно производящие сами себя — не червоточина, но всепоглощающая пропасть, нечто само собой разумеещееся, на фоне чего мужики из боевиков в мягкой обложке и Данила Багров пытались внести оружием какую-то структуру и справедливость.

Структура и стабильность была главным обещанием путинизма, в который Россия вставала во время падения башен-близнецов. На этом фоне хотелось догнать и перегнать Запад; но ирония в том, что мы бежали за уже прошедшими моделями, авторы которых лишились своей культурной силы в момент, когда спало заклинание Холодной войны, и пытались ориентироваться на людей, уже находившихся в полной дезориентации. (Мы и сами это понимали. За год до того, как Бек пел, какой он лузер, Егор Летов заявил о победе пластмассового мира. Лузеры двадцатого века, объединяйтесь. Примечательно, что в своем последнем интервью Летов крепко прошелся по Беку, назвав его примером разложения западной музыки.)

Постсоциалистическая модернизация не была одномерной гонкой, в которой надо было догонять и прийти на финиш, где нам махает платочком идеальная страна, США-1989, за секунду до падения Берлинской стены. Все течет, все изменяется, на деле это было множество потоков, текущих в разных направлениях и иногда подходящих близко друг к другу, иногда отходящих. И здесь можно обозначить точку, когда высокий путинизм стал абсолютно современным и межнациональным: ЧМ-2018, общий праздник культурного единения, дополненный радостными иностранцами на улицах Саранска. К концу десятых технологический и культурный зазор с Западом перестал ощущаться, чему поспособствовала универсализирующая интернет-культура того десятилетия. Мы преодолели пост-социализм. Для полного счастья не хватало только открытия Эпплстора. Но после краткого момента приближения в десятых годах, уже истоптанного на Болотной и уже нарушенного возвращением Крыма, и нас, и их унесло в совершенно другую стихию. Короче, вышло как-то так:

Но некоторые из нас продолжают плыть спиной вперед, с болью глядя на миражи давно прошедшей эпохи. А западный поток так и не дал ничего лучше того Воображаемого Запада двадцатого века, рожденного в напряжении Холодной войны. Остались лишь тиктоки и концерты пятидесятилетних Май Кемикал Романс, Зохран Мамдани и МАГА как выражения импотентного политического воображения, феминизм четвертой волны и сомнительная worship music, емейлы Эпштейна и дело Пи Дидди, шизофрения куанона и ягодичные операции Ники Минаж. Этот постмодернистский дезаффектированный мир — это мир без ориентации в пространстве. И доказательство несостоятельности гегемонии. Человек и человеческие сущности рождаются в действии и битве; в отсутствие внешнего сопротивления ты исчезнешь в аутоагрессии и отражениях своего прошлого. Нам всем надо с кем-то бороться. Пусть даже с дьяволом внутри себя.