Автор: Джозеф Маско

Год издания: 2014

Формулировка "террорист с оружием массового уничтожения" находится в центре нового государства контртеррора. Она является важнейшей переработкой старых американских ядерных страхов и логики безопасности, которая и устанавливает неминуемую, пусть и смутную, угрозу, и делает из этой угрозы концептуальную ориентированную на будущее инфраструктуру, чей масштаб всё время расширяется. Атомная бомба после 1945 года стала орнганизующим фетишом государства безопасности, связывая технонаучные, военные, политические и психосоциальные проекты под образом ядерного гриба. Ядерная революция не только "радикально изменила государствостроение" и сам концепт войны, как показывал Роберт Джервис (Jervis 1989). Само американское общество по большей части строило себя через бомбу, переделывая свою геополитику, свои города, окружающую среду и институты с помощью ядерного страха (Masco 2006). Гарри Уиллс утверждает, что бомба изменила жизнь в Америке "до её глубочайших конституционных корней" (Wills 2010), создав новый концепт ничем не ограниченный власти в форме президента, командующего и контролирующего глобальный ядерный арсенал, и исказив другие американские институции — включая суды, Конгресс и армию — в пользу главнокомандующего на ядерном топливе. Уиллс утверждает, что США находились в режиме постоянной чрезвычайной ситуации с самого начала Второй мировой войны и построили аппарат национальной безопасности, который существует по большей части за пределами конституционного закона. Таким образом логика ядерного ужаса/террора глубоко внедрена в американское общество, предоставляя институциональные, идеологические и культурные ресурсы Войне против террора (см. Gusterson 2004 и 1998; Oakes 1994). Но пока государство ядерной безопасности двадцатого века было сфокусировано на конкретных технологиях (бомбы, боеголовки, ракеты, самолёты, подводные лодки и так далее), которые позволяют глобальной ядерной войне случиться, государство контртеррора двадцать первого века предано идее упреждения нового типа финальной угрозы — "террориста с оружием массового уничтожения". Эта фигура превращает специфические и старые американские ядерные страхи в грозящую опасность потенциально бесконечную по времени и форме. В важнейших аспектах Война против террора таким образом становится идеологическим воплощением государственного проекта времён Холодной войны, создавая институциональное обязательство проводить перманентную милитаризацию с использованием постоянно расширяющейся вселенной идентификации угрозы и ответа на неё.

"Террорист с оружием массового уничтожения" комбинирует два слабо определяемых концепта в образ тотальной опасности, которую нельзя сдержать, лишь упредить через проведённые заранее действия. Без связи с категорией оружия массового уничтожения террорист начала 21 века не смог бы стать той экзистенциальной опасностью, которая требует тотальной государственной мобилизации или глобального аппарата американской госбезопасности. Но как и сам терроризм, ОМП — это лишь возникающий концепт, и за одно десятилетие он подвергся радикальному переопределению и расширению.

Сам термин "оружие массового уничтожения" был придуман Космо Гордоном Лэнгом, кентерберийским архиепископом, который впервые использовал его, чтобы прокомментировать ковровую бомбардировку гражданских в спанской Гернике в 1937 году. С использованием Америкой атомной бомбы в Хиросиме и Нагасаки в 1945 году термин приобрёл ядерные коннотации. ООН кодифицировала этот термин как ядерный референт в 1948, когда виды "оружия массового уничтожения" были идентифицированы как те виды оружия (радиологическое, биологическое или химическое), у которых есть "характеристики, сравнимые по деструктивному эффекту с атомной бомбой" (UN Commission for Conventional Armaments 1948). Хотя термин ОМП [WMD] (здесь и далее используем устоявшуюся в русском языке аббревиатуру, хотя сам термин "уничтожение" критичен в контексте данной работы — прим.пер.) иногда появлялся в соглашениях по контролю оружия в течение второй половины двадцатого века, американские эксперты по безопасности редко его использовали, вместо этого предпочитая разделять разные технологии, сопровождавшиеся собственными уровнями опасности и идеальными контрмерами (см. Perkovich 2004; Vogel 2007). Другими словами, аппарат государства безопасности времён холодной войны полагался для расчёта угрозы на такой уровень точности, который сам концепт ОМП не позволяет.

Когда поздней осенью 2001 года администрация Буша перешла в своём публичном дискурсе от обсуждения реальных атак — угонщиков-самоубийц и писем с сибирской язывой — к общей категории ОМП, это было стратегическое решение, принятое с целью расширить потенциальное поле опасности и удостоить широкий спектр объектов экзистенциальной угрозой, культурно идентифицирующейся с атомной бомбой (см. Mayer 2008). В своей Национальной стратегии по борьбе с оружием массового уничтожения (National Strategy to Combat Weapons of Mass Destruction) администрация Буша объявила:

Оружие массового уничтожения (ОМП) — ядерное, биологическое и химическое — во владении враждебных государств и террористов представляет собой один из самых крупных вызовов по безопасности, с которыми сталкиваются США. Мы должны составить всеобъемлющую стратегию, чтобы отразить эту угрозу во всех её измерениях <..> Мы не позволим самым опасным режимам мира и террористам угрожать нам самым деструктивным оружием мира. Мы должны уделить наивысший приоритет защите Соединённых штатов, наших сил, и наших друзей с союзниками от существующей и растущей угрозе ОМП. (U.S. White House 2002b)

Всеобъемющая стратегия по отражению угроз во всех измерениях. Хотя этот документ на первый взгляд артикулирует знакомый тип экзистенциальной угрозе нации (которая вызывает образ многопоколенческой гонки ядерных вооружений времён Холодной войны), сама категория ОМП, упомянутая здесь, представляет новый расширяющийся фрейм для опасности как таковой. К примеру, всего два года новое Министерство внутренней безопасности предложило следующее определение в его первом Плане национального ответа (National Response Plan):

Оружие массового уничтожения (ОМП). Как определено в параграфе 18, U.S.C. 2332A: 1) любое взрывчатое вещество, огнеопасное пещество, ядовитый газ, бомба, граната или ракета, имеющая метательный заряд [propellant charge] более 4 унций, или ракета, имеющая взрывчатый или огнеопасный заряд более, чем четверть унции, или мина, или похожее устройство; 2) любое оружие, разработанное или назначенное для причинения смерти или тяжких телесных повреждений через выброс, распространение или влияние токсичного или ядовитого химиката или их прекурсоров; 3) любое оружие, имеющее отношение к организму, вызывающему болезнь; или 4) любое оружие, разработанное для выброса радиации или радиоактивности на уровне, опасном для человеческой жизни. (U.S. Department of Homeland Security 2004)

Взрывчатые вещества, токсины, болезни, радиация — любой... похожий на... более четырёх унций. Категория ОМП, несморя на её кажущуюся точность (измеренную вплоть до унции), здесь бесконечно масштабируется и превращается в открытый концепт, способный включить будущие технологии через лингвистические конструкции вида "любое оружие". Оно включает любую намеренную химическую или биологическую атаку (что немедленно вызывает вопросы, являются ли инсектициды или ЗППП потенциальным ОМП), но также масштабирует взрывоопасные угрозы в весьма сюрреалистичной манере. Под этим определением кусок шашки динамита (содержащий несколько унций взрывчатого заряда) находится в той же категории, что и уничтожившая Хиросиму атомная бомба (13 тысяч тонн в тротиловом эквиваленте) или водородная бомба (миллионы тонн в тротиловом эквиваленте), чей эффект тотального уничтожения может затронуть сотни квадратных миль (см. Eden 2004). Это определение не имеет смысла с технической или военной точки зрения, но оно — ключевой аффективный политический инструмент Войны против террора. Как и образ террориста, абревиатура ОМП активирует больше, чем просто техничское или административное описание факта; теперь это фантомная сила в американском обществе, приобретающая со временем смыслы или интенсивности, оперирующая прежде всего на психосоциальном и политическом уровне.

После десяти лет контртеррора уже невозможно узнать, к чему конкретно отсылает термин WMD в повседневном официальном использовании, кроме того, что угроза может быть смертельной — и потенциально массивно смертельной. Оповещение о террористе с ОМП остаётся развёртыванием означающего ультимативный кризис (основанном на потенциале атомной бомбы), но также оно может относиться и к видам опасности, которые ещё не так давно считались бы обычной проблемой полиции, а не поводом коллективной общенациональной ЧС. Упоминание ОМП таким образом становится и новой логикой, и рассчитанным способом дать государству максимальное поле для действий, не определяя при этом уровень или тип опасности. Это большой сдвиг в американской логике безопасности, у которого есть важные юридические, институциональные и военные последствия. Это также эмблема государства безопасности, которое хочет максимизировать исполнительную власть под условиями ЧС как базовый принцип. Отвечая в 2008 году на вопросы Fox News про ограничения исполнительной власти в проведении Войны против терроризма, Дик Чейни — бывший вице-президент и главный архитектор государства контртеррора — ответил:

Уже пятьдесят лет как за президентом США каждую минуту, 24 часа в сутки следует военный помощник, несущий "футбольный мяч", в котором находятся ядерные коды, которые президент бы использовал и был бы авторизирован использоавн в случае ядерной атаки на США. Он мог бы запустить уничтожающую атаку, которую мир ещё не видел. Ему не надо ни с кем это обсуждать. Ему не надо звонить в Конгресс. Ему не надо обсуждать это с судами. У него есть эта власть из-за природы мира, в котором мы живём.

Из-за природы мира, в котором мы живём. Здесь Чейни использует ядерную угрозу как способ рационализировать все меньшие форму исполнительного действия в мире, создавая фигуру всесильного верхновного главнокомандующего, не отвечающего ни перед кем ни по одному вопросы национальной безопасности, потому что его или её уже преавторизировали для запуска ядерной войны. Это понятие власти пользуется концептуальной мощью ядерной бомбы в американском обществе (см. Masco 2006; Hecht 2012). Погружение ядерной опасности в ещё более широкую категорию угрозы применения ОМП имеет значительные последствия не только для Войны с террором как глобальной военной кампании, но также для американского общества самого по себе. Оно позволило радикальные действия во имя обороны, при этом маскируя шокирующий факт о Войне с террором и ОМП.

Атаки 2001 года на США — как и ответные операции Америки в Афганистане, Ираке, Пакистане, Йемене и Сомали — это акты насилия. Однако необходимо понимать пугающую реальность, когда становится видна лишь после ретроспективного взгляда на первые 10 лет Войны против террора: ОМП, ответственные за превращение террористических атак 2001 года из ужасного массового насилия во что-то, что может быть понято как экзистенциальная угроза самому национальному государству, были все произведены — и буквально, и умозрительно — в самом американском комплексе национальной безопасности. От писем с сибирской язвой, которые теперь ФБР связывает с американским экспертом по биологическому оружию, до выдуманного иракского ОМП, риторически произведённого внутри Пентагона — эти угрозы двадцать первого века были домоткаными и использовали материальные и вообразительные ресурсы, произведёнными самим американским аппаратом безопасности. Говоря прямо: в первое десятилетие контртеррора "террорист с ОМП" был продуктом американского продакшна на аффективном, умозрительном и материальном уровне. Этот факт открывает нам экстраординарную силу глубоко структурированного ядерного страха спустя полвека после Хиросимы и Нагасаки; а также спосоности ВПК мобилизировать как военную машину, так и американскую публику. Поэтому эта книга изучае не только новые материальные (научные, политические, военные) мощности, поддерживающие государство контртреррора, но также аффективные и умозрительные инфраструктуры, необходимые для постройки перманентно милитаризированного общества.

Обзор книги

"Театр операций" расследует культурную логику, технологические страхи и политические амбиции, которые были необходимы, чтобы (буквально бессмысленая) Война против террора могла быть представима. Она отслеживает, как баланс ужаса времён Холодной войны был переделан в Войну против террора как способ продолжения американской гегемонии в двадцать первый век. Книга прослеживает переделку ядерного государства безопасности в государство контртеррора и рассматривает полученные в результате сдвиги в разных доменах американской культуры государственной безопасности, развитой политикой шока. Она теоритезирует новую модальность отношений между гражданином и государством, медиируемую цепью "шок-ужас-нормальность", которая производит две вещи: обещание мира без событий (то есть идеально безопасной повседневности, не сломанной внезапностью) и, так как этот проект неминуемо проваливается, постоянную мотивацию расширять проект безопасности ради производства мира без шока.

Эта цепь является ключевым элементом не только в определении государства безопасности после Второй мировой. Она также помогает объяснить, почему не-военные и не приводящие к милитаризации угрозы — относящиеся к климату, финансовой сфере, внутренней инфраструктуре и здравоохранению — не становятся проблемой национальной безопасности, несмотря на повсеместное разрушение и ужасы/терроры, которые они производят. В этом плане "Театр операций" рассматривает следующие вопросы: как ядерная гипердержава — возможно, самое безопасное и сильное государство в человеческой истории — стало использовать уязвимость и страх как основание собственного политического порядка? Как страна выбирает постоянную военную стойку, связанную со скрытыми операциями, экзистенциальной угрозой и упреждением, при этом поддерживая идеологию открытости, закона и демократии? И наконец, как обществу определить и ограничить свой проект безопасности, когда оно ожидает от будущего, что оно будет наполнено всё новыми и новыми ужасами, что представляет огромное поле для объектов и пространств, которые можно милитаризировать в бесконечной гонке за обороной?

Последующие главы мобилизируют методологические техники из science studies, этнографии, исторической антропологии, изучения медиа и критической теории. Основанные на двух десятилетиях этнографической работы в науках, связанных с государственной безопасностью, все главы предлагают генеалогический разбор наборов практик (технологических, воображаемых, аффективных), которые я сейчас считаю инфраструктурными для американской национальной безопасности (как конкретно американской формации). Везде я подчёркиваю политическую и культурную силу идентификации угрозы в американском обществе, сфокусировавшись на способах, которыми конкретные логики и практики небезопасности трасформируются в коллективные события внутренней политике. В итоге мой проект — рассмотрение американского само-формирования через ужас и террор, расследование конкретных фрм страха, которые позволили появиться новому аппарату безопасности, который очень уж готов отбросить демократические обязательства ради постоянной травмы и милитаризма.

Глава 1, "Выживание — это ваше дело", рассматривает проекты эмоционального менеджмента ранней Холодной Войны — и особенно наследие гражданской обороны и визуальных кампаний, которые внедрили в американскую культуру конкретный концепт экзистенциальной опасности. Я предлагаю, что многопоколенческий проект внедрения страха атомной бомбы создал условия для последующей аффективной политики катастроф, и рассматриваю повторение конкретных изображений атомного уничтожения, циркулирующих сейчас в американской культуре, как неузнанные цитаты ядерной пропаганды. Я утверждаю, что одним из центральных достижений гражданской обороны в ранней Холодной войне была национализация картин конца США и трансформация их в странную новую форму нацбилдинга, что нагрузило ядерные руины контринтуитивным национальным аффектом.

В главе 2, "Плохая Погода", я спрашиваю: как и когда становится возможным концептуализировать действительно планетарный кризис? Ядерная гонка вооружений внедрила в американскую культуру один мощный концепт планетарного кризиса в форме глобальной ядерной войны. Но наука, позволяющая существовать американскому ядерному арсеналу, также случайно произвела побочные продукты: в частности, радикальные новые вложения в естественные науки. Ядерная наука Холодной войны в итоге произвела не только книги, но также новое понимание Земли как интегрированной биосферы. Таким образом образ планетарного кризиса в США времён Холодной войны был задвоен: немедленность ядерной угрозы совмещалась с беспокойством по поводу быстрых изменений климата и кумулятивных эффектов, оказываемых индустриальной цивилизацией на хрупкую биосферу. Эта глава рассматривает эволюцию (и конкуренцию) двух идей планетарного кризиса с 1945 года: ядерную войну и изменение климата. Таким образом она предлагает альтернативную историю ядерной эпохи и рассматривает последствия перехода определения планетарного кризиса от воюющих государств к изменяющемуся климату для государственной безопасности в 21 веке.

В главе 3, "Чувствительная, но не секретная", отслеживается переход США из контркоммунистического в контртеррористическое государства через рассмотрение расширяющейся логики государственной секретности. Начинаясь с анализа новой категории государственной информации, известной как "чувствительная, но не секретная" [sensitive but unclassified], эта глава описывает теорию, в которой матрица угроз и секретности становится ключевым проектом государства безопасности. Глава рассматривает идеологические связки между ОМП и секретной информации времён Холодной войны во время Войны против терроризма. Эта глава утверждает, что долгосрочный эффект компарментализации гостайны — фундаментальное обесценивание знания и экспертизы, и рассматривает эффект такого обесценивания на демократическое государство. Результатом существования матрицы гостайны/угрозы становится мир, где аффект и желание становятся основанием для военного действия вне зависимости от присутствия реальных фактов.

В главе 4, "Нуар Биобезопасности", я рассматриваю появляющуюся логику биобезопасности как эмблематичный проект государства контртеррора. Здесь я изучаю странный факт, что в ответ на совершённые в сентябре 2001 года американским экспертом по биологическому оружию атаки с использованием спор сибирской язвы США построили новую инфраструктуру биобезопасности, которая экспотенциально увеличила количество экспертов и типов расследоавния опасных биологических агентов. Я утверждаю, что биобезопасность даёт будущие мощности, которые ещё неизвестны, но готовят сцену не только для потенциального упреждения смертельного вируса, но также для создания новых типов опасности. Таким образом глава рассматривает, как экспертное распознавание угрозы в мире без границ и желание мира без событий обрамляет эволюцию новой инфраструктуры безопасности. Я также рассматриваю расширение концепта ОМП, теперь включающего в себя биологические угрозы, которые возникают натурально, что позволяет новому аппарату биобезопасности видеть потенциальный террор в каждом биологическом организме, населяющем планету. Эта глава документирует полный переход системы Холодной войны — управление эмоциями, вражескими формированиями, планетарными угрозами и государственной тайной — в контртеррористическое государственное формирование — что внедряет новые экспертные способности и новые структуры чрезвычайной ситуации в глубокое будущее.

Я заключаю главой "Проживая контртеррор", в которой оцениваю первое десятилетие Войны против террора с точки зрения новых материальных, умозрительных и аффективных инфраструктур, информирующих американскую госбезопасность. Подключая группу профессионалов в сфере госбезопасности из штата Невада, которые когда-то были известны как специалисты по ядерному оружию, но после 2001 года превратились в экспертов по внутренней безопасноти, контртерроризму и ОМП, я изучаю продолжающуюся травму атак 2001 года у членов государства безопасности. Я показываю, как теракты 2001 года были в мире обороны восприняты как перманентное увечье, потеря, которую никогда нельзя будет преодолеть, несомтря на гиперактивный планетарный театр контртеррористических операций. Я рассматриваю, как аффект экспертов госбезопасности влияет на производство аппарата госбезопасности, демонстрируя, как террор и ужас, во всех их формах, продолжают доминировать в американских образах двадцать первого века.

Список литературы к части

Eden, Lynn. 2004. Whole World on Fire: Organization, Knowledge and Nuclear Weapons Devastation. Ithaca, NY: Cornell University Press

Gusterson, Hugh. 1998. Nuclear Rites: A Weapons Laboratory at the End of the Cold War. Berkeley: University of California Press.

Gusterson, Hugh. 2004. People of the Bomb: Portraits of America’s Nuclear Complex.

Minneapolis: University of Minnesota Press.

Hecht, Gabrielle. 2012. Being Nuclear: Africans and the Global Uranium Trade. Cambridge: mit Press.

Jervis, Robert. 1989. The Meaning of the Nuclear Revolution. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Masco, Joseph. 2006. The Nuclear Borderlands: The Manhattan Project in Post– Cold War New Mexico. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Oakes, Guy. 1994. The Imaginary War: Civil Defense and American Cold War Culture. New York: Oxford University Press.

Perkovich, George. 2004. Deconflating “WMD.” Stockholm: Weapons of Mass Destruction Commission.

UN Commission for Conventional Armaments. 1948. “Resolution of the Commission for Conventional Armaments, August 12, 1948.” In Department of State Bulletin, August 29.

U.S. White House. 2002b. National Strategy to Combat Weapons of Mass Destruction. Washington: Government Printing Office.

Vogel, H. 2007. “Weapons of Mass Destruction, WMD.” European Journal of Radiology 63: 205– 13. Wills, Garry. 2010. Bomb Power: The Modern Presidency and the National Security State. New York: Penguin.