Перед глазами Гермионы Грейнджер плыло. Она хваталась за лакированную поверхность стола, но её ладони скользили, случайно сбросив на пол глупую фигурку снеговика, которую ей подарила коллега. Лоб прилип к дереву, капли пота скатывались по её виску. Её аккуратно уложенные утром волосы сейчас больше походили на взъерошенное гнездо, губы были красными и распухшими, а изо рта тянулась тонкая ниточка слюны на этот же идеальный стол. Её рабочий стол, в который Драко Малфой остервенело вколачивал девушку посреди рабочего дня, переодически шлёпая по упругим ягодицам и сжимая их до приятной, сладкой боли. Она громко стонала, не боясь быть услышанной, ведь у них уже давно заведено ставить заглушающие чары на свои кабинеты. 

Сегодня он был зол на неё больше, чем обычно, а от того более жёсток и нетерпелив в своих действиях. Но Гермиона соврала бы, если бы сказала, что ей это не нравится. 

Ей, блять, до одури нравится. 

До трясущихся ног и закатывающихся глаз. 

В какой-то момент Драко зарывается пятерней ей в кудри, подтягивает её к себе и скользит языком по раковине уха. 

— Какая же ты маленькая, грязная шлюшка, Грейнджер, — прошептал он, его дыхание опаляло кожу. — Просто, блять, невыносимая.

Он вогнал её глубже в стол, и трение её чувствительного клитора о гладкую поверхность стало почти невыносимым. Мир расплывался, она уже слабо соображала, но отыскала в себе силы ответить через прерывистые вдохи.

— Давай… продолжай убеждать себя… что тебе… что тебе это не нравится.

Очередной звонкий, жгучий шлепок вырвал у неё изо рта резкий крик. Её и без того уже красная ягодица пылала.

— Заткнись. 

Он опустил её обратно на стол, прижав щекой к прохладной поверхности. Его движения стали ещё грубее, ещё размашистее, будто он стремился вытрахать из неё всю душу. Гермиона закрыла глаза, позволив волне экстаза накрыть её с головой. 

Она бежала от многих неудобных мыслей в её голове, но одну вещь она признавала охотно и без проблем: она просто обожала выводить Драко Малфоя из себя. 

Потому что в эти мгновения он был настоящим. Без маски циничного, заносчивого коллеги по работе, без ледяной стены, которую выстраивал между ними за пределами их кабинетов. Он был просто человеком, который не мог её вынести, не мог сдержаться. И не мог остановиться.

Всё началось несколько месяцев назад. Очередная рабочая ссора из-за поправок к закону об использовании магловских технологий. Они кричали друг на друга в коридоре, и в какой-то момент оказались недопустимо близко. Дальше всё произошло будто под натиском тяжелого, наркотического тумана, в котором они оба слишком плохо соображали и слишком нуждались выплеснуть накопившееся напряжение и злобу друг на друга. Он схватил её за руку, затащил в ближайшую пустую комнату для допросов, прижал к холодной стене и оттрахал так жёстко, что они оба ещё несколько дней приходили в себя, скрывая чарами царапины, укусы и засосы на своих телах. 

С тех пор их споры всегда заканчивались именно так. Грубо, яростно, страстно, мокро и… приятно. 

Хотя это слово слишком плохо сюда подходило. То, что они устраивали в своих кабинетах в аврорате, было чем-то столь безумно, всеобъемлюще крышесносным, что у них обоих выработалась подсознательная привычка как будто специально друг друга выбешивать, просто чтобы потом наброситься друг на друга, послав всё к черту. 

Сегодня Гермиона снова подлила масла в огонь, оспорив все его правки в новом законопроекте, который они месяцами разрабатывали всем отделом. И хоть она действительно была с ними не согласна, она могла быть менее категорична. Но она не хотела. Из вредности. Из желания увидеть, как вспыхнут его серые глаза. Из злости на него, на себя. И где-то глубоко в душе, из горькой, противной обиды на его предстоящий отъезд в США, о котором он сообщил месяц назад сухим, деловым тоном, будто речь шла о командировке на пару дней, а не о полноценном переезде через океан.

Эта была она, та самая запретная тема, бежать от которой было её любимым хобби последние недели. Ведь ей должно быть плевать. Они просто выпускают пар. Их «связь» начинается там, где он повышает на неё голос, и заканчивается там, где они мокрые пытаются привести дыхание в порядок после бурного оргазма. Кстати, об этом. 

— Малфой… я… я сейчас… — её голос срывался, тело натянулось, как струна.  

И Драко слишком хорошо знал, что нужно сделать, чтобы довести её до столь необходимой разрядки. Его рука скользнула между её телом и столом, нашла нужную точку, и её мир взорвался белым светом. Она закричала, содрогаясь в конвульсиях наслаждения, а он, сдавленно простонав, последовал за ней, вонзившись в неё в последний раз так глубоко, будто пытаясь остаться там навсегда.

Его голова упала ей между лопаток, а руки по сторонам от её талии из последних сил придерживали его навесу, чтобы не раздавить её своим телом. Отдышавшись, Драко медленно отстранился.

Гермиона не двигалась, чувствуя, как жар в теле постепенно сменяется привычным холодком стыда и опустошения. Однако она хорошо знала, что это ещё не всё. Она не могла точно сказать, в какой момент это началось, но они будто негласно договорились, что у них есть ещё примерно минута после оргазма на то, чтобы просто…быть. Чтобы остыть вместе, создавая временную оболочку, внутри которой они не были теми, кем являются. Внутри которой он не покидает Англию навсегда из-за чертового предложения от Нью-Йоркского аврората через каких-то пару дней. Внутри которой уже нет затмевающей рассудок злости, но ещё нет холодной отстраненности. Внутри которой нет ни единой маски. Хотя бы эти несколько секунд. А может, это время и было главной причиной, по которой всё затевалось? Кто знает. Они, в любом случае, не признаются себе в этом. 

Его пальцы аккуратно пробрались под её талию и подняли со стола, прижимая к себе. Прикосновение было таким бережным, что у неё спирало дыхание. Он молча поправил её платье, перебросил волосы на одну сторону и оставил тёплый поцелуй на её плече. 

Гермиона повернулась в его руках, села на край стола и взглянула на него. Его волосы тоже были в беспорядке, губы слегка припухли, на щеке алела царапина. Возможно, от её ногтя. Драко смотрел куда-то мимо неё, на смятые листы законопроекта, но его пальцы всё ещё сжимали её талию, не желая отпускать. Хотя бы ещё немного. 

В такие моменты они никогда не разговаривали. Словно одалживали у времени заветный момент, боясь его разрушить раньше, чем успеют опомниться и выстроить привычные барьеры между друг другом. 

Подняв руку, Гермиона коснулась его щеки, на которой была царапина. Её палец осторожно прошёлся по покрасневшей полосочке, а губы прошептали легкое невербальное заклинание, маскируя след их вечно неаккуратной страсти. Драко наконец заглянул ей в глаза, и тогда это произошло. Она буквально ощущала, как на его сознание опускаются щиты, а тело деревенеет от накатывающей реальности. Оболочка лопнула, словно мыльный пузырь. Будто её и не было. 

Отпрянув, Драко поправил волосы и одежду, больше не смотря на неё. После чего обошёл её стол и вышел, тихо прикрыв дверь.

Гермиона осталась сидеть на столе, среди хаоса, что они учинили, слушая, как затихают его шаги в коридоре. Рука невольно потянулась к низу живота, где ещё жило эхо его толчков. На полу у её ног лежал один из листов копии законопроекта, и на нём, поверх сухого юридического языка, чётко отпечатался влажный след его ладони. 

Снаружи донёсся весёлый смех коллег, расходившихся пораньше, чтобы позаботиться о предпраздничных приготовлениях. Завтра канун Рождества. А послезавтра его порт-ключ в Нью-Йорк.

Она медленно сползла со стола и дрожащими руками начала собирать разбросанные бумаги. Сама, без использования магии. Просто, чтобы занять руки и голову. Попытка навести порядок была тщетной. Как и попытка убедить себя в том, что только что произошло, ничего не значит.

Рождество в Министерстве Магии выглядело как пёстрая, яркая, безвкусная картинка, приправленная лицемерными улыбками и бесполезными подарками от малознакомых коллег, которые в любое другое время года могли даже не здороваться. Ещё в ноябре в атриуме выросла гигантская, сверкающая всеми цветами радуги ёлка, а все отделы утопали в броской мишуре, которую Гермиона находила крайне раздражающей. Каждый год одно и то же: одинаковые гирлянды, повторяющиеся до тошноты мелодии и фильмы по магловскому телевидению, которое она иногда включала после долгого рабочего дня, дурацкий корпоратив с отвратительным пуншем, и, конечно, эти идиотские подарки, купленные за пару галлеонов ради галочки. 

Она сидела в своём кабинете, отгородившись от всеобщего веселья, и смотрела на пластикового снеговика на краю стола. Фигурка была с криво приклеенным морковным носом и говорила «Счастливого Рождества!», стоило ей нажать на шляпу в виде ведра. Гермиона закатила глаза. Кажется, она уже давно перестала верить в магию этого праздника. 

Когда-то, давным-давно, Рождество пахло жареной индейкой, поленьями в камине Норы и фирменными булочками с заварным кремом миссис Уизли. Тогда суматоха их дома казалась ей милой, уютной, наполненной искренним теплом. Она, девочка из магловского мира, очарованно наблюдала за волшебством семейного праздника. 

Теперь убежище стало чужим. После развода с Роном посещения Норы казались прогулкой по минному полю, полному неловких взглядов, натянутых улыбок и слишком громких шуток, призванных заглушить тишину между ними. Пару лет назад Джинни, с её настойчивым оптимизмом, буквально заставила её провести праздник у них, уверяя, что всё будет хорошо. Но всё не было хорошо. Не после того, как она ушла от Рона, громко заявив о том, что ей нужен мужчина, который будет хоть к чему-то стремиться, а не жаловаться на жизнь, отращивая пивное пузо. Да и к тому же, с возрастом семейные застолья Уизли перестали казаться ей такими веселыми, а были скорее суетными и выматывающими. 

Гарри и Пэнси как всегда уехали на всю зиму в очередную жаркую страну, потому что Пэнси не любит снег и холод. Их колдографии с пляжа приходили по совиной почте каждую неделю. Гермиона искренне радовалась за эту парочку. В прошлом году она даже присоединилась к ним, они праздновали Рождество на каком-то индонезийском острове в компании других туристов из разных стран мира. Было весело, шумно, тепло… но когда фейерверки над океаном угасли, внутри оставалась всё та же знакомая пустота. 

Её родители с самого детства Гермионы проводят Рождество с родственниками и друзьями семьи на горнолыжном курорте. Она до сих пор порой к ним присоединяется.

Но в этом году ей не нравился ни один из предложенных друзьями или семьей вариантов. Она решила остаться в Лондоне, даже не смотря на то, что это означало встретить Рождество в одиночестве. Возможно, она слишком устала от больших компаний, а может просто…

Может просто тебе не хотелось раньше времени прощаться с ним? — внутренний голос настойчиво пробивался сквозь сознание. 

Но Гермиона уже привычно отмахнулась от него, погружаясь в очередную бумажную волокиту. 

Ближе к вечеру, когда она разбирала очередную стопку отчетов, тишину в кабинете разбил настойчивый стук. 

— Войдите, — буркнула Гермиона, не отрывая глаз от своих дел.

Дверь открылась, Парвати Патил замерла на пороге, широко улыбаясь. Её темные волосы были уложены в объемную прическу, а красное платье красиво облегало фигуру, но весь вид портила зелёная мишура на шее, крича о празднике так громко, что Гермионе на мгновение захотелось заткнуть уши. Однако, из всех, кто мог зайти к ней в кабинет, Патил была наименее раздражающей. Гермиона даже могла назвать её своей подругой. 

— Мерлин, ты почему еще не одета? — возмутилась Парвати. — Корпоратив через полчаса!

Гермиона сдержала вздох и потерла переносицу, чувствуя, сколько за долгий день  в ней скопилось напряжения.

— Я не уверена, что хочу туда идти, Парв. У меня еще гора этих отчетов, — она жестом обвела стопки столе, — и вообще…

— Дорогая моя, это канун Рождества! — Парвати зашла в кабинет, закрывая за собой дверь. — Не будь такой занудой! Все идут! Даже наш заносчивый, холодный принц уже приоделся и собирается почтить нас, простых смертных, своим присутствием. 

Последние слова ударили Гермиону, как ледяная струя воды. Она вздрогнула, надеясь, что это осталось незамеченным. Конечно, Парвати говорила о Малфое. 

И это, по меньшей мере, крайней удивляло. 

Раньше он никогда не посещал их корпоративы. Ни разу.

Гермиона заставила губы растянуться в подобие безразличной улыбки и постаралась придать своему голосу как можно более непринужденный тон.

— Ну, надо же… Чем же мы обязаны такой честью?

Парвати рассмеялась, плюхнувшись в кресло для посетителей напротив Гермионы. 

— Кто его знает. Может, решил проститься с родными пенатами. А может, — она понизила голос, играя бровью, — ждет кого-то под омелой, что повесила наша сентиментальная Нэнси. 

— Ага, конечно, — её тон сочился сарказмом. 

— А что, я была бы не против… Нечестно, что такой красавчик так никому и не достался за все эти годы! 

Сердце Гермионы гулко стукнуло где-то в районе горла. Она фальшиво усмехнулась, сжав в кулак перо, лежавшее на столе.

— Ну же, Гермиона, пошли-и-и! — Парвати протянула слово, делая умоляющие глаза. — Сидеть одной в канун праздника за работой — это преступление!

Гермиона закатила глаза, но почувствовала, как её собственные губы уже тянутся в ответной улыбке, слабой, но искренней.

— Ладно, ладно, — сдалась Гермиона, поднимаясь с кресла. — Но… мне нужно домой переодеться.

— Тогда поспеши! — воскликнула Парвати, подпрыгивая на месте. — Я подожду тебя в атриуме. Не задерживайся, а то все канапе разберут.

Когда Парвати скрылась за дверью, Гермиона еще несколько секунд стояла неподвижно, бросив все силы на то, чтобы убедить себя в том, что она согласилась только из-за того, что просто Патил хорошо умеет убеждать. Да, только поэтому. 

Путешествие через каминную сеть домой прошло в тумане. Она приняла душ, и спустя десять минут её гардеробная стала больше походить на филлипинскую свалку. Все вещи, вытащенные в спешке и позже отброшенные как не подходящие, образовали на полу красочные островки отчаяния. Черное платье было слишком официальным. Зеленое слишком вызывающим (и почему, черт возьми, она его купила?). Синее больше напоминало мантию аврората…

Бог знает, сколько ещё прошло времени, когда она наконец остановилась на платье темно-бордового оттенка, из мягкого, струящегося кашемира. Оно было простым по крою, но дорогим на ощупь, с глубоким, но не вызывающим вырезом и длинными рукавами. 

— Если ты собираешься праздновать Рождество в одиночестве, то хотя бы канун можешь провести в компании коллег, — говорила она своему отражению, нанося легкие мазки румян. — Вот и всё. Просто коллеги. 

Гермиона поправила прическу, и с глубоким, успокаивающим вдохом, взяла горсть порошка для камина.

— Министерство магии, главный атриум, — произнесла она четко, и зелёное пламя охватило её, унося обратно в сердце празднества. 

Шум праздника обрушился на Гермиону, едва она ступила в сверкающий огнями атриум. Гермиона прислонилась к краю бара, чувствуя себя незваным гостем на собственном рабочем месте, превращённом в подобие ночного клуба.

Вино в бокале оказалось на удивление неплохим. Она наблюдала за коллегами, сбросившими служебные мантии и маски будничной серьёзности. На импровизированной танцплощадке скопилась не маленькая толпа, по углам группы авроров и офисников громко переговаривались, жестикулируя бокалами. А у одного из выходов, под не

распустившимся пучком омелы, стояла Нэнси. Она нервно поправляла блузку и бросала ожидающие взгляды по всему пространству. Зрелище было достаточно жалким. 

Легенды староверов гласили о том, что веточки волшебной омелы распускаются в канун Рождества над головами тех, кому суждено быть вместе. 

— Нелепо, да?

Голос прозвучал прямо над её ухом, низкий, чуть хриплый и такой знакомый, что она вздрогнула всем телом, едва не расплескав вино. 

Конечно, она знала, кто это. 

Гермиона повернулась, и её взгляд столкнулся с его. Драко стоял слишком близко. Хотя с ним это ощущалось всегда слишком близко, даже на расстоянии комнаты.

— Какого черта надо так подкрадываться, Малфой? — выпалила она, и её голос прозвучал куда грубее, чем она планировала.

Он замер, его серые глаза оценивающе задержались на её лице. Фыркнув, он начал разворачиваться, чтобы уйти.

Гермиона тут же мысленно ударила себя по лбу. Пытаться врать себе о том, что она не искала его глазами в толпе, пока он не подошел, становилось уже физически тяжело. Повинуясь порыву, она шагнула в его сторону, и слова вырвались из её рта быстрее, чем она успела запретить себе продолжать с ним диалог. 

— Что именно нелепо?

Он остановился. Спина в идеально сидящем чёрном пиджаке напряглась. Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, повернулся. 

— Ты про неё? — Гермиона кивнула в сторону Нэнси, стараясь звучать небрежно.

Когда она перевела взгляд обратно, он был уже ближе. Драко облокотился на стойку бара, заняв пространство рядом с ней. В его длинных пальцах мерцал бокал с золотистой жидкостью.

— На моём утреннем стаканчике кофе сегодня было написано: «Приходи на корпоратив, кое-кто будет ждать тебя под омелой. Н», — произнёс он ровным, бесстрастным тоном, глядя не на неё, а на свой бокал.

Гермиона не смогла сдержать лёгкого фырканья. 

— М-м… и ты поэтому пришёл?

Драко усмехнулся. Сначала это был лишь лёгкий изгиб тонких губ, но затем усмешка превратилась в тихий, откровенный смех, который заставил его плечи слегка вздрогнуть. 

— Ты ведь это несерьёзно? — спросил он, отпивая из бокала. — Думаешь, я бы пришёл на этот балаган из-за твоей малолетней секретарши с мозгами как у кролика, чтобы, блять, пососаться с ней под омелой?

Гермиона, полностью осознав абсурдность картины, которую он обрисовал, сама не сдержала короткого, звонкого смеха.

— Ты ужасен, — сказала она, но в её голосе уже не было прежней резкости.

В ответ он лишь молча отсалютовал ей бокалом и сделал очередной глоток. Мускулы его горла мягко скользнули под кожей, и Гермиона заставила себя отвести взгляд.

— Где ты нашёл огневиски? — спросила она, указывая на его бокал.

— Естественно, принёс с собой, — ответил он, скривив губы в недовольной гримасе. — Бюджет всей этой клоунады меньше, чем бутылка достойного «Огдена».

Гермиона закатила глаза, но уголки её губ снова дрогнули.

— Если бы твоё самомнение светилось, всему Лондону не пришлось бы тратиться на освещение.

Обычно такая фраза запустила бы маховик их привычной словесной перепалки. Но сегодня, сейчас…все было как будто немного иначе. Он просто улыбнулся, его взгляд скользнул по её лицу, потом по платью, задержавшись на открытой линии декольте, прежде чем вернуться к её глазам.

Он протянул ей бокал.

— Хочешь?

Она нахмурилась, подозрительно глядя то на него, то на бокал.

— С чего такая милость?

— Считай это рождественским чудом, — парировал он в своей привычной, слегка надменной манере. 

Не отрывая от него взгляда, Гермиона взяла бокал из его руки. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Она отхлебнула. Напиток обжёг горло приятным, согревающим жаром. Это определенно было лучше вина. Драко наблюдал за ней, не отрываясь.

— Так и что же ты тут всё-таки делаешь? — спросила она, возвращая бокал.

Он пожал плечами, принимая его обратно.

— А ты?

— Просто… Парвати меня уговорила, — сказала она, чувствуя, как худо звучит эта отговорка.

— И ты, я смотрю, отрываешься по полной.

— Ой, отвали, — буркнула она беззлобно.

Уголок его губ снова приподнялся. Он осушил бокал до дна, поставил его на стойку и повернулся к залу, облокотившись о бар уже двумя локтями. Его поза была расслабленной и уверенной. Ткань его дорогой рубашки натянулась на мышцах рук и груди, напоминая ей о том, как эти мышцы двигались под её ладонями, о грубой силе, что они несли. Гермиона отвела глаза, чувствуя, как по щекам разливается тепло, не имеющее отношения к алкоголю.

Повторив его позу, она оперлась спиной о стойку и уставилась на толпу, стараясь не смотреть на него.

— Ты не ответил.

Он вопросительно поднял бровь, повернув к ней голову.

— Почему ты пришёл?

Он изучал её профиль, её сжатые губы, её упрямо устремлённый вперёд взгляд.

— Почему тебя это так волнует, Грейнджер?

Она смутилась, почувствовав, как её защитная броня даёт трещину.

— Я просто спросила.

— Ну а я просто не ответил.

— Мерлин, с тобой ведь невозможно нормально разговаривать, да? 

Он наклонился чуть ближе. 

— Да, Грейнджер, именно так. К тому же, у твоего рта есть куда более достойное применение, чем пустые разговоры. 

Она отшатнулась. Красная, жгучая волна стыда и гнева окатила её, заливая шею и лицо. Они никогда не выносили это наружу. Никогда не упоминали то, что происходило за закрытыми дверьми их кабинетов. Они всегда оставляли это в рамках момента. Это было их негласным правилом, последней гранью, которая позволяла им притворяться, что ничего не происходит. И он только что стёр эту грань в пыль одним предложением.

— Пошёл ты, Малфой.

Гермиона резко развернулась и пошла прочь, к выходу, не оглядываясь, и не увидев, как Малфой потирает висок, беззвучно выругавшись. 

Она злилась на себя. Она чувствовала себя идиоткой.

Гермиона почти достигла высокой арки выхода, ведущего в тихие, пустые коридоры Министерства, когда сильная рука схватила её за локоть и резко развернула к себе.

Перед ней снова стоял он. Его лицо больше не было отстранённым или насмешливым. Оно было напряжённым и… встревоженным? Она не могла понять. Слишком непривычное выражение лица из всех тех, что она обычно у него видела. 

— Грейнджер…

Его прервал женский истеричный голос, прорезавший шум вечеринки как стекло.

— Это что, какая-то шутка?!

Драко и Гермиона одновременно повернули головы на источник шума. В нескольких шагах от них, бледная как полотно, стояла Нэнси. Но она смотрела не на них, а куда-то выше, на свод арки. Их взгляды машинально последовали за её.

И замерли.

Прямо над их головами вилась, росла и распускалась омела. Тонкие, изумрудные стебли обвивали арку, а на концах ветвей раскрывались нежные, жемчужно-белые ягодки, мерцающие серебристым переливом. 

Мысль ударила по ним одновременно. 

Никто из них не был суеверным. Никто не верил в сказки для детей. Но в эту секунду, под светом распускающихся ягод, рациональность дала трещину. Против воли каждый из них подумал о том, от чего они месяцами так упорно бежали. 

И от этой мысли, дикой и невозможной, у Гермионы перехватило дыхание. Она почувствовала, как пальцы Драко на её руке непроизвольно сжимались и разжимались, будто он тоже пытался отогнать наваждение.

Из немого оцепенения их вывел громкий, надрывный всхлип. Нэнси. Её глаза, полные слёз и непонимания, перебегали с волшебного растения на его руку, всё ещё державшую Гермиону под локоть. Она резко развернулась, пулей вылетев из атриума.

Гермиона зажмурилась, поднеся ладонь ко лбу.

— Боже… — прошептала она, чувствуя, как по ней разливается жар.

Она не удержалась, подняв на него глаза. И обомлела. Она никогда в жизни не видела его столь… озадаченным. Растерянным. Гермионе стало не по себе.

Она выдавила из себя нервный, короткий смешок, звучавший фальшиво даже в её собственных ушах.

— Бред какой-то. Полнейший бред.

Его веки дрогнули, и на лицо стремительно начала опускаться стальная маска привычной отстраненности. Будто опомнившись, он резко отпустил её руку и собирался сделать шаг назад, желая отдалиться, стереть эту нелепую картину, но чуть не потерял равновесие. Его ноги словно приросли к полу на этом самом месте, где их застала омела.

И тут на них накатило очередное, сокрушительное осознание.

Распустившаяся омела не даёт сдвинуться с места, пока суженые не поцелуются.

Глаза Гермионы округлились от ужаса. Они оказались в ловушке. 

Конечно, они целовались раньше. Бесчисленное количество раз. В ярости, в страсти, в темноте, кусая губы до крови, стирая друг друга в пыль, сгорая до пепла. 

Но не так. 

Шестерёнки в её голове закрутились с бешеной скоростью, пытаясь найти лазейку, спасительное заклинание, логический выход из этого абсурда.

— Так, у нас есть палочки, — затараторила она. — Надо… надо подумать, какие мы знаем контрзаклинания… разрушающие чары… мы можем… мы…

Она видела, как у Драко заходила челюсть. В его груди поднималась знакомая, яростная волна. Злость на ситуацию, на эту дурацкую магию, на её панику, но больше всего — на это новое, давящее чувство, которое поднималось из глубины, с каждым её словом о желании избежать поцелуя с ним. 

Терпение, и так висевшее на волоске, лопнуло.

— Да черт тебя дери, Грейнджер, — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.

И прежде чем она успела понять его намерения, его руки схватили её за талию и притянули к себе. 

Такую первую эмоцию испытала Гермиона Грейнджер, стоило губам Драко Малфоя обрушиться на неё посреди чёртового Министерства Магии. Было ли ей дело до людей вокруг? На самом деле, абсолютно нет. Дело было скорее в том… как он её целовал. 

В движении его губ она узнавала привычную напористость и грубость. Но, всё же, это было иначе. Мягче. И в то же время отчаяннее. Так, словно… он действительно этого хотел. Не потому что сгорает в ярости, пытаясь выпустить напряжение. Не потому что к этому обязывала ситуация с омелой. Не потому что это был единственный ключ от этой волшебной клетки.

А. Потому что. Хотел.

Гермиону трясло. Мелкая дрожь пробежала от основания позвоночника до самых кончиков пальцев, сжимающих его пиджак.

И когда они наконец оторвались друг от друга, то обнаружили, что могут двигаться.

Невидимая хватка омелы пала.

Они были свободны, они могли идти. Разбежаться, как делали это каждый раз после секса. Не глядя, не говоря, притворяясь, что ничего не случилось.

Но сейчас он смотрел на неё.

А она смотрела на него.

Возможно, на них пялился весь атриум, а возможно, абсолютно никому не было до них дела. Они не знали. Не думали об этом. Каждый был слишком поглощён огнём, вспыхнувшим между ними. 

— Я… — несмело начала она, задыхаясь.

— Грейнджер, — его голос был негромким, но она слышала каждое слово так чётко, будто вокруг царила полная тишина, а не гремела музыка на полную мощность. — Я чертовски сильно тебя хочу. Сейчас.

Это было так прямо. Так в лоб. Как никогда. И ей нечего было на это возразить. Но он ждал её ответа, и она выдохнула ему в губы горячим шёпотом:

— Твой кабинет или мой?

— Мой, — коротко и уверенно ответил он, а затем взял её за руку и быстрым шагом повёл по пустым коридорам Министерства. 

В свой кабинет Драко ворвался уже с ней на руках. Они дошли куда медленнее, чем могли бы, потому что прерывались. Он прижимал её к холодному камню бесконечных пролётов, его губы находили её шею, ключицы, в то время как она стонала ему в ладонь, которой он сам же и закрывал её рот, глуша звуки. А буквально за несколько метров до заветной двери он подхватил её под бёдра, и вжал в стену. Его рот скользнул по чувствительной коже под её ухом, заставив её выгнуться и тихо простонать.

Захлопнув ногой дверь, Драко наспех проговорил невербальное запирающее заклинание. Преимущество его кабинета было в просторном кожаном диване, куда он и повалил её, нависая сверху всем телом. 

Они остервенело избавлялись от одежды, которая летела в разные концы кабинета. 

— Блять, я хотел порвать на тебе это ебаное платье с той самой секунды, как увидел тебя в нём, — прошипел он, стягивая с неё тонкую ткань.

— Так не понравилось? — спросила она, задыхаясь от предвкушения. 

— Понравилось настолько, что я не мог ни о чём думать, кроме того, что под ним, — каждое его слово обжигало её сознание даже больше, чем прикосновения.

Она затянула его в очередной, глубокий, влажный поцелуй. Его руки уверенно блуждали по её телу, зная каждый изгиб, каждый миллиметр, каждое место, от которого она вздрагивала. И это осознание только сильнее распаляло его, заставляя глухо стонать ей в рот, посылая тем самым по её телу волны мелких мурашек. 

Когда он наконец вошёл в неё, казалось, мир снова обрёл яркие краски. Драко оставлял поцелуи-укусы на её шее и декольте, а затем вновь поднимался выше, заглядывая ей в глаза.

Они нечасто трахались лицом к лицу. В абсолютном большинстве случаев Драко нагибал её над столом или ручкой дивана, брал в коленно-локтевой на полу или лицом к стене. Им обоим это нравилось, их это устраивало. Так можно было избежать прямого контакта глазами. Так можно было не прятать истинные чувства, что так явно проступали на их лицах в моменты полного единения. Так можно было убежать.

Но сейчас они, не сговариваясь, сами привели всё к тому, что смотрят друг другу в глаза, пока он совершает глубокие, неспешные толчки. Одна его рука покоилась у её головы, держа себя на весу, а другая сжимала её внутреннюю часть бедра под коленкой, контролируя угол проникновения. Её пальцы были зарыты в его взъерошенных волосах. Они дышали в унисон, их губы периодически соприкасались при движении тел, и, не смотря на весь их прошлый опыт, они не могли не признать, что здесь и сейчас, в этой, казалось бы, обычной позе, происходит самое головокружительное, что когда-либо было между ними.

Гермиона откинула голову назад, закатывая глаза, когда волна удовольствия накрыла её с новой силой. Он знал, что она близко, чувствовал это по ритму её дыхания, по тому, как сжимались её пальцы у него в волосах. И тогда ему захотелось сделать то, чего ещё никогда не было между ними. Сделать больше. Не просто вытрахать из неё всю душу, заставив кончить от его пальцев или трения, а сделать приятно. Он медленно вышел из неё, заставив её недовольно захныкать.

— Тс-с, — прошептал он, опускаясь по её телу горячими поцелуями.

Он уделял особенное внимание внутренней стороне бёдер, заставляя её вздрагивать и выгибаться. Гермионе казалось, что она может отключиться от экстаза, от предвкушения. Когда он наконец коснулся губами её самой чувствительной части, Гермиона громко, сдавленно застонала, закусив собственную ладонь, чтобы не кричать. Её тело выгнулось дугой.

Драко не сдержал низкого, одобрительного рычания.

— Мерлин, я знал, что ты великолепна на вкус.

Эти слова, сказанные хриплым, восхищённым шёпотом, выбили последнюю почву у неё из-под ног. Спустя всего несколько движений его горячего языка между её влажных складочек, она бурно кончила, зарываясь пальцами в его волосы и шепча его имя. Волны оргазма прокатывались по ней одна за одной. 

Он поднялся обратно, проводя языком вдоль всего её тела, от лобка к животу, между грудями, к шее, заставляя её содрогаться в остаточных конвульсиях наслаждения. Когда он снова вошёл в неё, она обхватила его ногами и руками, проводя короткими ноготками по широкой, мускулистой спине. Она поцеловала его, пробуя на языке свой же собственный вкус, и это было настолько горячо и интимно, что у неё сжимались пальчики на ногах, а в уголках глаз скапливалась влага. 

Спустя несколько глубоких толчков он обильно кончил, зарывшись лицом в её шею, сдавленно выдохнув что-то нечленораздельное. Они лежали, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя, кожа к коже. 

И вот они, эти несколько секунд, которые у них есть, прежде чем снова облачить себя в костюмы безразличия и отстранённости. Отчего же сейчас эти секунды ощущались особенно остро, особенно скоротечно и болезненно? Из-за этой долбанной омелы? Из-за того, что уже завтра он покинет Лондон навсегда?

Эта мысль ощущалась как сотни стрел, вонзённые в её грудную клетку. Становилось физически трудно дышать. 

Драко ощутил, как её грудь часто и прерывисто вздымается под его телом. Он воспринял это как её нетерпение, как сигнал к тому, что пора заканчивать этот неприлично долгий момент близости. Поднявшись, он, не глядя на неё, стал собираться. 

Конечно.

Именно так у них всё всегда и заканчивалось.

Гермиона, почувствовав холод воздуха на коже вместо тепла его тела, тоже села и начала натягивать на себя платье. Она уставилась на узоры паркета, не в силах поднять глаза.

Только не плачь. Не смей плакать сейчас. Не смей, Гермиона, — повторяла она себе как заклинание, как мантру, сжимая веки, чтобы удержать нахлынувшую влагу.

Когда он был одет и приведён в порядок, он всё же поднял на неё глаза. Гермиона же, наконец оторвав взгляд от пола, оглядывала пространство. И только сейчас заметила.

Полки были пусты. Стол чист, на нём не было ни одной папки, ни одной личной безделушки, ничего. 

Ну да, верно.

Это ведь даже больше не его кабинет. Он ему больше не понадобится. Она больше не зайдёт сюда с криками, а он больше не прижмет её к себе, опрокидывая на этот чёртов стол. Больше не будет ни-че-го.

Она опустила голову, снова уставившись в свои колени.

Драко тяжело сглотнул, стоя посреди опустевшего кабинета. Почему он не уходит? Почему стоит и смотрит на неё? Ему казалось, что его ноги приросли к полу посильнее, чем там, под омелой. Грудь сдавливало тисками. Ему так хотелось что-то сказать. Ох, он многое хотел сказать. И сделать. Но он лишь стоял и смотрел, пока она прилагала титанические усилия, чтобы не разреветься как последняя истеричка, как ребенок, у которого отнимают его любимую сладость. Как женщина, теряющая своего мужчину. 

Парад самобичевания в её голове внезапно прервал его голос.

— Как будешь праздновать Рождество?

Какого чёрта он спрашивает? Какого чёрта он не уходит, не оставляет ей хоть какую-то иллюзию достоинства?

— Дома, — выдавила она, изо всех сил стараясь сделать голос ровным.

— Одна?

— Одна. Почему ты спрашиваешь?

— Обычно Рождество празднуют в кругу близких. 

Гермиона фыркнула. Её голос прозвучал холодно и резко. 

— Обычно ты никогда не разговариваешь со мной после секса и сразу уходишь.

Он замолчал. Пауза между ними повисла тяжёлым грузом. Она чувствовала, как он смотрит на неё, изучает её профиль, её сжатые плечи.

— Ты этого хочешь? — спросил он наконец. Его голос был лишён всякой интонации.

Она не ответила. Просто опустила голову на руки, закрывая лицо. Он отвернулся, зарываясь пальцами в волосы.

Ему завтра улетать. Его ждёт карьера. Предложение от одного из самых престижных авроратов во всём мире. Будущее. Свобода от прошлого, от предрассудков, от… от неё.

Сделав глубокий вдох, будто готовясь к прыжку в ледяную воду, Малфой развернулся и направился к двери.

В её висках стучал, отдаваясь тупой болью, его последний вопрос.

А чего она хотела? Чего она хотела на самом деле?

Когда его ладонь уже легла на холодную латунную ручку, когда щёлкнул замок и дверь приоткрылась, впуская полоску тусклого света из коридора, из неё вырвалась последняя слабость. Тихий, сдавленный шёпот, который она сама едва услышала. 

— Ты останешься со мной?

Драко замер. Ладонь так и повисла на ручке. Ему… ему ведь послышалось, верно? Должно быть, послышалось. Он медленно обернулся.

— Что?

Гермиона тут же подскочила, словно ошпаренная кипятком. Ужас от собственной оголившейся уязвимости накрыл её с головой.

— Ничего, — растерянно ответила она, её голос дрогнул. — Ничего, Малфой. Хорошей дороги.

С этими словами она, не глядя на него, пронеслась мимо, буквально протиснувшись между ним и дверным косяком, и почти побежала по тёмному коридору, направляясь к своему кабинету.

Перемещение по каминным сетям было быстрым. Оказавшись в тишине и темноте своей гостиной, Гермиона больше не нашла в себе сил держаться. Колени подкосились. Гермиона рухнула на прохладный паркет, сильно ударившись коленями, но она не почувствовала боли. 

Следующим звуком был громкий, надрывной всхлип. Она зарыдала, отчаянно и по-детски беспомощно. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с тушью и душа её в горле. Она рыдала о нём, о них, о том, что так и останется невысказанным, о порт-ключе, который навсегда унесёт его завтра, о дурацком Рождестве, о своей гордости, которая оказалась такой хрупкой, и о глупой, иррациональной любви, которую она признавала теперь, здесь, в темноте, на полу, совершенно одна.

Гермиона сидела на диване у себя дома, закутавшись в плед по самый подбородок. Шерсть грела тело, но не могла прогнать внутренний холод. Отопление работало на полную, в комнате было душно, но ей всё равно было зябко.

Она бездумно щёлкала пультом, перед ней мелькали кадры праздничных фильмов, но её взгляд был расфокусирован, скользя по экрану, не цепляясь за смысл. Мысли, тяжёлые и вязкие, кружились вокруг одной точки. Вокруг одного человека. 

За окном, в сумеречном зимнем свете, смеялись дети, играя в снежки. Их визги доносились приглушённо, как из другого измерения. Рождество. Праздник счастья, семейности, тепла и уюта. Но все, что чувствовала Гермиона, была пустота.

Жалела ли она себя? Да. Но сегодня ей можно. Сегодня она прощалась с историей, которая так и не успела начаться. Сегодня она прощалась с человеком, чувства к которому так и не смогла похоронить. 

Её глаза, красные и опухшие, ныли от напряжения. Кожа на носу шелушилась и горела после двух истраченных пачек салфеток. Голова гудела тупой, монотонной болью, будто кто-то бил в барабан прямо у висков.

Завтра она будет в порядке. Или послезавтра. Рано или поздно она придет в себя. Она сможет забыть, перелистнуть эту страницу.  В конце концов, кто они были друг другу? Никем. У них не было общих фотографий, совместных планов, даже друзей, которые знали бы правду. Только вспышки ярости, превращавшиеся во вспышки страсти, и молчаливое согласие ничего не менять. Какое будущее могло их ждать? Абсолютно никакого. Гермиона не верила в отношения на расстоянии. Как не верила и в то, что Драко Малфой когда-нибудь предложил бы ей что-то подобное. В принципе что-то большее. В этом не было смысла. Как не было смысла и в том, что она, Гермиона Грейнджер, провела прошлую ночь, рыдая на полу в кромешной темноте, а утром, просидев в ванной час в тщетной попытке смыть с кожи его запах и память о его прикосновениях, залезла на этот диван и не вставала с него почти весь день.

Она была даже рада, что проводит Рождество в одиночестве. Потому что у неё не осталось сил натягивать улыбку, кивать на праздничные тосты и уверять всех, что всё хорошо. Всё не было хорошо. По крайней мере, сегодня.

Часы пробили одиннадцать. Гермиона с трудом заставила себя оторваться от дивана, плед сполз на пол. Она побрела в спальню, намереваясь просто рухнуть на кровать и провалиться в сон. Её ноги двигались на автомате.

И вдруг, звонок в дверь.

Она замерла посреди коридора, нахмурившись. Мозг, затуманенный горем и усталостью, соображал медленно. Соседская собака? Опять? Эта большая, лохматая дворняга иногда пробиралась к ней во двор через дыру в заборе, а сосед потом забирал её, извиняясь.

Не позаботившись о внешнем виде, который кричал о том, что она пролежала и проревела весь день, Гермиона, в своей обычной пижаме с мишками, пошла открывать дверь. 

Ей понадобилось несколько долгих секунд, чтобы осознать, что образ, возникший перед ней, действительно реален. Что это не галлюцинация, порождённая истощением и тоской. Она проморгалась, не веря своим глазам, но он не исчезал.

На пороге, в обрамлении падающего за его спиной снега, стоял Драко Малфой.

И он был… зол? Не просто раздражён. Его серые глаза метали искры, лицо было бледным и напряжённым, а тонкие губы плотно сжаты. Казалось, он вот-вот взорвётся.

— Можно? — проговорил он сквозь зубы. 

Ошарашенная, Гермиона молча отступила на шаг, впуская его в прихожую. Она мельком увидела свое отражение в зеркале прихожей и ужаснулась. В любой другой ситуации она побежала бы приводить себя в порядок, но сейчас она была слишком ошарашена, чтобы сделать хотя бы шаг или сказать хотя бы слово. Да и Драко, кажется, не замечал, что с её внешним видом что-то было не так. 

Он резко стянул с себя шарф и пальто. Гермиона на автомате приняла вещи из его рук и повесила на вешалку. На нём были темно-бежевые брюки идеального кроя и белый кашемировый свитер, мягко облегавший торс. Он выглядел невероятно, пахнул морозом, дорогим мылом и утонченным одеколоном. 

Он провёл ладонью по волосам, сбивая с них снежинки, словно пытался сбросить себя это наваждение, но у него не получилось.

— Знаешь, Грейнджер, — наконец начал он. — Я стоял у ебаного порт-ключа. Стоял и пялился на него, как последний идиот. В какой-то момент я даже потянулся к нему…

Он выдавил короткий, ядовитый смешок.

— Мой кабинет уже отдали другому. Я продал лондонскую квартиру. Меня ждут в Штатах. Все мои вещи уже там, вплоть до ебаной зубной щётки!

Он зашагал взад вперёд.

— Но знаешь, что? Я смотрел на этот порт-ключ, который должен был перенести меня в новую жизнь, но все, о чем я мог думать, это о твоем ебаном вопросе, который повторяется набатом в моей голове со вчерашнего дня, без перерыва! 

Он резко остановился прямо перед ней, сократив дистанцию.

— Я переспросил тебя вчера. А ты просто… убежала.

Гермиона моргала, пытаясь осмыслить этот поток слов. И тогда в её собственной груди, из-под слоя онемения и боли, начала подниматься ответная волна. Злость. Обида. Бешенство на всю эту ситуацию. А с ними крупные, горячие слёзы, которые она уже не могла сдерживать.

Она толкнула его в грудь, слабо, но с отчаянием.

— Как будто это что-то поменяло бы! — её голос сорвался. — Как будто ты бы всё бросил и просто…

— Спроси меня ещё раз, — перебил он, не отступая ни на миллиметр. Его голос был твёрдым, почти приказным.

Она замолчала, смотря на него сквозь пелену слёз.

— Спроси меня снова, Грейнджер, — повторил он тише, но с той же неумолимой решимостью.

Она покачала головой, не веря в происходящее, отвернулась, потом снова посмотрела на него. Её губы дрожали. 

— Ты… останешься со мной?

Драко смотрел на неё. Его взгляд бегал по ней, по заплаканным глазам, распухшему носику, по этим глупым медвежатам на пижаме. Кажется, до этой самой секунды он и сам до конца не знал, что скажет. Но стоило ей произнести эти слова снова, в нём всё встало на свои места. Он в моменте кристально осознал, что абсолютно не сомневается. Ни на одну долбаную секунду. 

— Останусь. 

Он закрыл оставшееся между ними расстояние. Его губы коснулись её губ, затем щеки, скулы, впитывая солёный вкус её слёз. Он зарылся лицом в её шею, в своё любимое место, и невероятно крепко её обнял. 

Она же обвила его руками, вцепилась в мягкую шерсть его свитера и разревелась по-настоящему. Громко, без стеснения, всхлипывая и давясь слезами.

Они опустились на пол прямо в коридоре, он прижимал её к себе, покачивая, одна его рука гладила её растрёпанные волосы, другая рука водила по её спине сквозь тонкую ткань пижамы. И он шептал ей в волосы, раз за разом, тихим, успокаивающим голосом:

— Тс-с-с… Тише, тише… Всё хорошо. 

И кажется, теперь всё действительно будет хорошо.

Драко шёл по Пятой авеню, воротник его тёмного шерстяного пальто был поднят против зимнего ветра, который гулял между небоскрёбами. Он направлялся к Рокфеллер-центру. Там, у ледового катка и над толпой туристов, уже месяц как сияла главная ёлка Нью-Йорка. Огромная, осыпанная тысячами огней и увенчанная сияющей звездой. Для мага это зрелище не было чем-то сверхъестественным, но в её масштабе и красоте была своя, особенная магия.

Он часто проходил мимо, по дороге в американское отделение Министерства Магии, чьи секретные этажи скрывались глубоко под гранитом и сталью этого знаменитого здания. 

Ему нравился Нью-Йорк. Нравился его бешеный, ни на секунду не затихающий ритм, похожий на биение огромного механического сердца. Нравилась его квартира на Верхнем Ист-Сайде с панорамными окнами, откуда были видны невероятные рассветы, окрашивающие небоскрёбы в розовое золото, и сумеречные закаты, когда город зажигался миллионами огней. Нравились даже коллеги. Прямолинейные, амбициозные, лишённые британского снобизма. С одним из них, Стивом из отдела магических аномалий, он даже пару раз пропускал по пинте тёмного эля в уютном ирландском пабе на углу. 

За последний год в его жизни изменилось многое. Были приняты решения, от которых зависела вся его дальнейшая судьба. О некоторых он впоследствии сожалел. За другие будет благодарен, кажется, до конца своих дней.

Он остановился, как обычно, на краю толпы, и поднял взгляд на сверкающую пирамиду из зелени и света. И тогда кто-то аккуратно тронул его за плечо.

Он обернулся с легким раздражением, ожидая увидеть назойливого туриста или уличного торговца. И обомлел.

Позади него, укутанная в чёрное пальто, с алым шарфом, развевающимся на ветру, и крошечными снежинками, тающими в её взъерошенных каштановых кудрях, стояла Гермиона Грейнджер. В самом сердце Нью-Йорка. В канун Рождества.

У него буквально отвисла челюсть. Это действительно была она.

— Ты… — он выдохнул облачко пара. — Ты что здесь делаешь?

Она улыбнулась, и эта улыбка была такой тёплой, что, казалось, растопит весь снег вокруг. 

— Я просто подумала, — начала она, — и поняла, что не хочу больше встречать Рождество без тебя. Когда-либо.

Он замер. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать.

— Это… — он сглотнул. — Это значит «да»?

Её улыбка стала ещё шире, ещё ярче, а глаза заблестели.

— Это значит «да».

Больше слов не понадобилось. Он издал что-то среднее между смехом и рычанием, подхватил её на руки и закружил посреди заснеженного тротуара, не обращая внимания на улыбки и взгляды прохожих. Он целовал её холодные щёки, кончик носа, веки, и наконец, нашёл её губы.

Драко Малфой и Гермиона Грейнджер встречались уже год. Ровно год назад он оказался на пороге её дома в Лондоне. И пока его ждали здесь, он сжимал её в объятиях, шепча, что никуда не уйдёт. 

И он не ушёл.

Объясниться перед американским Министерством было непросто. Но Драко был бы не Драко, если бы не нашёл выход. Он договорился на четырёхмесячную стажировку в нью-йоркском Аврорате, после которой он мог претендовать на должность главы отдела в Лондоне. Его это устраивало. На самом деле, его устроило бы что угодно. Потому что он знал: он добьётся любой должности, которую захочет. Стажировка лишь ускорила процесс. Но главное было в том, что он хотел остаться. Потому что как бы ни был великолепен, динамичен и свободен Нью-Йорк, Лондон всегда будет лучше. По одной простой причине. 

В Лондоне была она.

Та, без которой он уже не представлял ни одно свое утро. Та, которая по воскресеньям готовила ему слегка суховатые панкейки, но он уплетал их с огромным аппетитом и удовольствием, потому что она вставала на полчаса раньше, чтобы сделать ему приятно. Та, с которой у них до сих пор случались самые громкие, яростные споры и самые жаркие, крышесносные примирения. Та, которая не была просто девушкой, а стала его самым близким человеком, единственной, кто знал его настоящего на все сто процентов. Та, кому он отдал своё сердце. Та, которую он любил так сильно, что иногда от этой любви физически кололо в груди.

И та, которой, прямо перед этой четырехмесячной поездкой, он сделал предложение стать его женой. Потому что не мог больше ждать. Потому что мечтал увидеть кольцо на её тонком пальчике уже несколько месяцев. 

Её реакция тогда была… очень в её стиле. Она запаниковала, сказала что-то о том, что они не так давно вместе, что он может передумать, пока находится в этой поездке, что ей нужно подумать. Это случилось три недели назад. Драко тогда опешил, потом сам запаниковал, потом разозлился, почувствовал себя полным дураком… и уехал. После этого они не связывались. Он решил дать ей пространство, время подумать. Но для себя Драко кристально ясно понимал, что никуда он ее не отпустит. Добьется, завоюет, но она будет его женщиной, его женой. Потому что если не она, то никто.

Он планировал отпроситься в Лондон в начале января на пару дней, чтобы лично поговорить с ней, сделать все, чтобы развеять её сомнения, но вот она здесь, в его руках, посреди долбанного Нью-Йорка, говорит ему «да», и это лучший подарок из всех, что она могла сделать ему на Рождество. Лучший подарок в жизни. 

— Прости, прости, прости… — она зашептала, прижимаясь лбом к его щеке, когда он наконец поставил её на землю, но не выпустил из объятий. — Я такая дура, я…

— Всё хорошо, — он перебил её, целуя в висок. — Перестань.

— Нет, послушай, — она отстранилась ровно настолько, чтобы смотреть ему в глаза, её пальцы сжали лацканы его пальто. — Я хочу, чтобы ты знал. Конечно, я хочу стать твоей женой. В ту же секунду, когда ты спросил, я хотела закричать «да» сотню раз подряд. Но я просто… испугалась. Мы почти сразу стали жить вместе, и за весь год не расставались ни на день, а тут четыре месяца… Я боялась, что расстояние что-то сломает, повлияет на твоё решение, я… я просто запаниковала. Но это было нечестно. Нечестно было сомневаться в твоём желании, в твоих чувствах. И… в общем…

Она сделала глубокий вдох, и её слова полились единым, счастливым, стремительным потоком:

— Я очень сильно тебя люблю. И хочу взять твою дурацкую аристократическую фамилию. И свадьбу хочу. И на столах, предупреждаю, обязательно должны быть салфетки цвета слоновой кости, потому что я уже посмотрела каталоги!

Она задыхалась от потока слов и эмоций, а он просто смотрел на неё. Смотрел, улыбался и думал о том, что самые невероятные чудеса редко связаны с палочками и заклинаниями. Иногда они приходят в образе женщины с взъерошенными кудрями, которая пересекает океан, чтобы сказать «да» под рождественской елкой.