Где-то я видел карту полушарий, на которой отмечены места, ещё неизвестные человеку, по крайней мере — культурному человеку. Ещё есть в мире такие кусочки, на которые не ступала нога белого. Не говоря уже о северном и южном полярных пространствах, такие неведомые области остались на северо-западе Северной Америки, в центральной части Африки, в центральной части Австралии; целый ряд островов на юге Великого океана, часть Патагонии и верховья Амазонки в Южной Америке.

Передо мною книга американского путешественника Алькота Лэнжа: «В джунглях Амазонии».

Если бы в предисловии не было сказано, что книга носит научный характер, что в ней написано только то, что путешественник видел своими глазами, если бы в книге не было 86 фотографий, снятых им самим на Амазонке, то несомненно получилось бы впечатление, что это одна из фантазий Майн-Рида или Фенимора Купера.

Лэнж рассказывает чудеса.

Я также был на Амазонке, но только в нижнем её течении, там, где она уже более или менее культурна, а Лэнж описывает её верховья, куда ещё с большим трудом проникают только искатели каучука; даже англичане, такие падкие до всяких приключений и путешествий, не рискуют до сих пор ездить в девственные леса Амазонии. Вот что рассказывает Лэнж.

* * *

Из посёлка Флореста на реке Итекоаи отправляется экспедиция искателей каучука вверх по реке. С нею едет автор. Его предупреждают, что это путешествие грозит страшными опасностями, что редко половина участников возвращается обратно, а иногда погибают все.

Экспедиция подымается вверх по реке, в лодке, среди сплошного девственного леса. Тропическая природа полна своих звуков. Тапир фыркает, купаясь в реке, кричат попугаи и арары, начинается кваканье миллионов лягушек: в этой резиновой стране кажется, что они кричат всё одно и то же — «rubberboots, rubberboots!» (галоши). Безумно над головой пролетают вампиры, под вечер наполняет воздух своим странным криком особой породы сова, которую зовут здесь «мать луны». Но больше всего стараются ревущие обезьяны, крик которых непривычное ухо может принять за рычание льва где-то вдали. Иногда воздух прорезывается жалобным криком какого-нибудь маленького животного, попавшего в пасть четвероногому хищнику или удаву.

Индейцы уверяют, что удавы обладают способностью гипнотизировать не только животных, но и людей. Встретившись в дебрях леса со взглядом удава, животное замирает, точно в гипнотическом сне, и ждёт, не двигаясь, пока страшной змее будет угодно кинуться на него и в следующее мгновение раздавить в своих страшных объятиях. Этим рассказам автор и верит, и не верит; живя среди чудес девственной природы, он постепенно привыкает относиться осторожно к тому, что раньше показалось бы ему несомненным вымыслом: многое невероятное оказывается существующим.

Живя во Флоресте, автор ездил на рыбную ловлю с тремя индейцами. Однажды они проводят целый день в челноке и около 6 часов вечера спешат домой, чтобы попасть ещё до темноты — тропическое солнце садится всегда в 6 часов. По дороге они слышат странный шум. В первый момент думают, что это купается тапир или шуршит в зарослях крокодил, но один из индейцев испуганно произносит — «сукуруйю»! Сукуруйю — это по-португальски боа-констриктор.

Присматриваются и видят, что на берегу под большим деревом лежит какая-то серая куча пирамидальной формы, высотой больше сажени; наверху кучи горят два маленьких огонька. Это глаза удава!.. Увидав удава, индейцы, вместо того чтобы схватиться за оружие, оцепенели. Но американец не растерялся: он прикладывается из своего ружья, какого-то невероятного калибра, и делает два выстрела в эти светящиеся точки. Выстрелы будят индейцев от их оцепенения, и они тоже всаживают в чудовище два заряда. Раненый удав описывает такие круги в воздухе и так ударяет хвостом по воде, что нужно как можно скорее грести на середину реки — чтобы вернуть лодку. Когда через два часа всё успокоилось и американец вышел на берег, то оказалось, что это была змея 56 футов длиной и 2 фута 1 дюйм в диаметре!..

Кожа чудовища, уже в сухом виде, отправленная в Нью-Йорк, была длиной 54 фута 8 дюймов и шириной 5 футов 1 дюйм. Совершенно сказочные цифры! Эту сказочность учитывает и сам автор; он говорит своим спутникам:

— Послушайте, вот мы с вами сегодня, 29 июля 1910 года, убили эту чудовищную змею. Мы сами её мерили, мы сейчас стоим в лодке на её шкуре, но когда я приеду в Нью-Йорк к своим землякам и стану им рассказывать об этой змее, они сочтут меня за лжеца и фантазёра*.

На это, будто бы, один из индейцев отвечает:

— Вы говорите, сэр, что ваш народ не поверит, что у нас есть змеи длиною 56 футов, а вы рассказываете нам, что в вашем городе Нью-Йорк есть «барраконсы» (дома) в 35 и даже 40 этажей. Как же вы хотите, чтобы мы поверили в такую нелепость?..

Но продолжаем путешествие по Итекоаи.

* * *

После нескольких дней пути челнок останавливается у сплошных зарослей. Каждый берёт себе на спину небольшой запас провизии, состоящий из сушёного мяса, сушёной рыбы и муки, у каждого ружьё и особый топор. У американца, кроме того, фотографическая камера и значительный запас хинина со шприцем для подкожных впрыскиваний. Ежедневно хинин принимается десятками гран и ежедневно делаются подкожные впрыскивания хинина, иначе смерть от жёлтой лихорадки неизбежна.

Начинают врубаться в лес.

Не идут в лес, а именно врубаются. Здешний лес — это сплошная тёмная масса, вечно насыщенная испарениями, никогда не видящая солнечного света. Густой лес так заплетён лианами, вьюнками и вьющимися мхами и орхидеями, что ни один луч солнца не проникает сюда. С изумительной ловкостью индейцы пробивают себе дорогу, продвигаясь друг за другом в тёмной чаще.

На расстоянии 2–3 футов один уже не видит другого! Так идут целый день. К вечеру останавливаются у какого-нибудь ручья или на случайной прогалине и делают тут «тамбу». К деревьям или столбам прикрепляются перекладины, сверху покрываются громадными пальмовыми листьями, и в этом шалаше вешаются лёгкие гамаки, которые каждый несёт для себя.

Девственный лес живёт ночью своей фантастической жизнью: кричит «мать луны», жалобно стонет тукан. Громадное количество москитов всех пород с остервенением накидываются на спящих. Все курят трубки, чтобы хоть немного отогнать этих ужасных насекомых — несущих жёлтую лихорадку, малярию и бери-бери. Но они всё-таки кусаются и заражают кровь человека. С ещё большим остервенением нападают муравьи. Они являются откуда-то целыми миллионами и ползут в гамаки, несмотря на то, что верёвки намазаны толстым слоем вазелина.

В одном из тамбу происходит такой случай.

Среди ночи вдруг раздаётся страшный вой. В первый момент кажется, что это идёт издали страшный ураган. Но откуда ураган в девственных зарослях?! Звук всё усиливается, приближается. Что-то трещит, ломается и вдруг с тем же страшным воем проносится через тамбу. Всё рушится, спящие падают на землю, предводитель экспедиции, схватив ружьё, бежит в темноте по тому направлению, куда удалился ураган... Оказывается, что на тапира, пасшегося около тамбу, напал чёрный ягуар и впился ему зубами в спину. Тапир со страшным воем втискивается в чашу, чтобы сбросить с себя врага, но бесполезно... Тапир направляется к ручью, около которого построена тамбу, чтобы спастись в воде, и по дороге всё переворачивает...

На утро тамбу покидается; начинают прорубаться дальше. В тамбу оставляется небольшой запас провизии для возвратного пути. Совсем как в экспедициях к полюсам.

На седьмом тамбу один из индейцев, участников экспедиции, умирает от приступов жёлтой лихорадки, другой — от бери-бери.

Американец, идущий в толстых буйволовых сапогах, ограждён несколько от укусов ядовитых змей. Но индейцы идут босиком, змеи на каждом шагу. Предводителя экспедиции кусает «джарарака» — небольшая, но ядовитейшая змея. Смерть неизбежна... Чтобы чем-нибудь помочь, американец бросается к ноге индейца, высасывает из ранки кровь, насыпает около ранки кучку пороху и зажигает его. Маленький взрыв, нога индейца обгорела, но он, молча, стиснув зубы, переносит страдания. Но и это напрасно. Через два часа он уже мёртв.

* * *

Самый населённый пункт этого каучукового района — посёлок «Remate de Males», что значит по-португальски «средоточие несчастий», всего 15–20 хижин. Нелегко, видно, приходится тут даже привычным амазонцам, если каучуковой столице дали такое название!

Лета и зимы, в нашем понимании, здесь, понятно, нет. Зимою называется время, когда идут тропические дожди, реки выходят из берегов и заливают громадное пространство — больше, чем поверхность Франции или Германии. Вода поднимается на 9–10 саженей выше нормального уровня рек, залитым оказывается не только низменный лес, но даже холмы. Из воды торчат верхушки пальм.

Дома строятся на высоких пальмовых столбах, и когда наступает наводнение, всё живое собирается наверху. Свиньи, козы, коровы, разгуливающие в сухой период по земле, теперь втаскиваются наверх и живут вместе с людьми. Но в хижину лезут не только эти домашние животные: ища спасения, сюда забираются и дикие твари, до крокодилов включительно. Автор рассказывает, как семья крокодилов поселилась у него рядом в комнате: он пробовал в них стрелять, но из этого ничего не вышло, пришлось согласиться на это сожительство. Крокодил-папаша по утрам сильно скандалил, затем...

Он ходил на охоту и к полудню возвращался обратно. Вторая часть дня проходила спокойно...

В хижину залезает громадное количество муравьёв, сколопендр, тарантулов. Чтобы надеть свой новый костюм, долго лежавший на дне чемодана, автор должен был предварительно вытряхнуть из карманов десятка два этих сколопендр и тарантулов, не считая муравьёв и прочей мелочи! Зато на обеде у каучукового богача, куда автор отправился в этом костюме, его угостили превосходным ростбифом из тапира и рагу из мартышек, что показалось особенно вкусно после сушёного мяса и муки в течение целых месяцев.

Оригинальная война велась с пауками-птицеловами. Эти громадные пауки самым нахальным образом забирались к Лэнжу в гамак; тот пробовал прогонять их кулаком, паук удалялся на несколько минут и возвращался снова. Лэнж начал гоняться за пауком с молотком. Но паук оказывался гораздо ловчее Лэнжа: это его разозлило, и он взял своё ружьё большого калибра, употребляемое для стрельбы кабанов, и начал палить в паука. Только после нескольких выстрелов удалось застрелить эту тварь.

— А вы напрасно не били его большой сковородой, — сказал потом автору более опытный охотник, знакомый с местными условиями. — Иногда сковорода лучше ружья большого калибра...

* * *

Местные индейцы, в глубине джунглей, ещё не знают огнестрельного оружия. Они берут длинную трубку, вкладывают в неё тоненькую палочку из очень твёрдого дерева, целятся куда нужно и дуют в трубку. Конец стрелы намазан ядом, и малейшая царапина смертельна. Индейцы редко промахиваются, стреляя таким образом.

Хороший рабочий, собиратель каучукового сока, получает в день не менее 9 долларов (22 руб.), но при здешней расценке эта плата оказывается ничтожной. Фунт муки стоит здесь 1 руб. 20 коп., коробка сардин — 3 руб. 20 коп., бутылка виски — 33 руб., фунт сахара — 80 коп., фунт картофеля — 1 руб. 65 коп. Дешева только человеческая жизнь: по статистике, скорее преуменьшенной, каждая тонна каучука стоит человеческой жизни.

Кто не бывал в тропиках, те думают, что там ужасная жара. Летом в сухой нашей степи бывает иногда жарче, чем под экватором. Ужасна не эта жара, а необычайная сырость воздуха. Всё пропитано парами, и часто даже тропическое солнце только к полудню пробивает пелену тумана. Всё сырое, почти мокрое. Ночью кругом молочный туман, и в этом тумане бродит жёлтая лихорадка. Нет ночной освежающей прохлады.

 Из «Remate de Males» во Флоресту возможно проехать на пароходе; пароход ходит, понятно, не по расписанию, а тогда, когда собирается достаточное количество пассажиров и груза. Это судёнышко всего в 40 футов длиною, с двигателем в 12 лошадиных сил. На такой пароход садится сотня рабочих, коровы, козы, ослы и товары. Всё загружено так, что гамаки для спанья приходится вешать один над другим в три-четыре этажа. Хотя это и опасно, часть пассажиров поневоле забирается на крышу парохода. Пароход идёт день и ночь, и среди ночной темноты рулевому приходится управлять почти наугад. Пароход то толкнётся к одному берегу, то к другому, то зацепится за плывущее дерево, вымытое вместе с корнями, то сядет на мель.

Но самое невероятное происходит тогда, когда пароход в темноте подойдёт близко к берегу, с которого в воду нависли деревья. Какая-нибудь ветка вдруг сметает с крыши всё, что там находилось, и в воду летит багаж, ослы, люди и прочее. В абсолютной темноте такое купанье не особенно приятно, тем более что за пароходом нередко плывут здешние громадные рыбы, а случайно бывает и семейство крокодилов. Каждый такой инцидент стоит нескольких тюков потерянного груза и нескольких жизней. Здесь всегда сначала говорят о грузе, а потом уже о жизни...

Кругом вода и вода, но не дай Бог залезть в эту воду. Из десяти случаев в девяти купанье бывает смертельно. Не говоря о том, что очень большой риск схватить малярию или дизентерию, купающийся рискует попасться в зубы крокодилу, быть укушенным водяной змеёй или ошеломлённым электрическим угрём, а затем ещё целая коллекция разных рыб, так или иначе нападающих на человека. Величайшая рыба Амазонии «пираруку» достигает таких размеров, что её с трудом несут четыре человека.

Амазонка кишит пираньями. Пиранья — это небольшая рыба, величиной с нашу селёдку, но с очень острыми зубами и с поразительным нахальством. Стоит человеку войти в воду, как она бросается на него и моментально вырывает куски мяса. Индейцы никогда не входят в воду босиком. Ноги непременно должны быть чем-нибудь окутаны, иначе от икр могут остаться только кости... Пиранья бросается на человека поодиночке, но если попасть в целую их стаю, то жизни грозит большая опасность — редко можно уйти от них. Нет более нахального зверя в мире, чем эта пиранья.

Некоторые индейские племена опускают своих покойников в воду, и через два-три дня от них остаётся только один скелет, который затем покрывается особым каучуковым лаком и вывешивается на крыше хижины, сохраняясь многие годы. Работу могильщиков исполняют пираньи.

Не меньше пираньи опасны кандиру. Эта рыбёшка всего в 3–4 дюйма длиною, тоненькая, удивительно ловкая. Как только человек входит в воду, она устремляется на него и моментально залезает в какое-нибудь отверстие человеческого тела. Это делается с такой быстротой, что человек не успевает заметить эту операцию. Тело кандиру покрыто иголками, вроде как у нашего ерша, и поэтому вытащить её обратно почти невозможно. Или нужна сложная, опасная операция, или смерть неизбежна.

Купаются здесь только в особых бочках или ящиках, поставленных над водою. В них наливают воду, внимательно осматривают, не попало ли туда что-нибудь, и только тогда лезут в бочку...

* * *

Дальнейшие приключения Лэнжа носят ещё более фантастический характер.

Все его товарищи умерли. Одни от жёлтой лихорадки, другие — от укуса змей. Он остаётся один в тёмном, сыром лесу, также в пароксизме лихорадки теряет сознание и засыпает...

Просыпается он в каком-то тёмном помещении, полубессознательно вглядывается в окружающее и, наконец, понимает, что он в большой хижине, как оказывается, в «малоке», деревне каннибалов, племени «манжеромас».

Истомлённый страшной болезнью, он слаб, как ребёнок. Он лежит в чём-то вроде гамака, на земле под постелью сложена его одежда. Тут же и часть фотографических пластинок со сделанными в джунглях снимками, тут же и золотой песок из найденных им в лесу богатейших золотых россыпей. Каннибалы ничего не тронули, но, к сожалению, потерян фотографический аппарат. Каннибалы то один, то другой, время от времени входят в хижину и с удивлением смотрят на Лэнжа...

Лэнж пробует заговаривать по-португальски, но его никто не понимает.

Проходит несколько дней, Лэнж начинает понимать некоторые слова наречия манжеромас. Ему стараются дать понять, что он будет жив, что его не съедят! К нему приставлены две молоденькие девушки, которым поручено ухаживать за ним. Когда он приходит в сознание, его кормят какой-то варёной рыбой и жареными попугаями с бананами. Когда Лэнж ест ещё какое-то мясное блюдо, у него пробегает дрожь от сознания: не кусок ли это жителя соседней деревни?!

Здоровье Лэнжа улучшается. Его приводят на торжественный приём к вождю племени. По бокам вождя сидят два его помощника; все они разрисованы и украшены яркими перьями арары, мутумы и других здешних птиц — перья на голове, перья в носу и перья около пояса...

Эти костюмы из перьев — очень сложной работы, и местные женщины сидят за ними целыми месяцами. У вождя несколько жён, они присутствуют тут же, сидят у его ног. Некоторые из них достаточно красивы. Они обвешаны ожерельями из зубов крокодила или пеккари, гравированными орехами и кусочками выкрашенного дерева. Сиденье вождя украшено хвостами белок и лесных кошек.

Лэнжа берут на охоту за кабаном. Когда охотники замечают животное, они легонько дуют в длинную трубку, куда вложена отравленная стрела; стрела с лёгким свистом вонзается в животное, и оно через несколько секунд умирает. Стреляют двое охотников, и потом поднимается горячий спор о том, чья стрела попала в дикую свинью. Спор поступает на разрешение вождя: тот долго слушает спорящих и, наконец, соломоновски решает: «Свинья не твоя и не твоя... Свинья моя!» Спорящие уходят, всё успокаивается.

Яд, которым намазываются кончики стрел, приготовляется из смеси сока особых вьющихся растений — пропорции держатся в большой тайне. Сок смешивают, смесь варят и некоторое время выдерживают. Получается яд более сильный, чем кураре. Действие его поразительно: достаточно малейшего укола остриём, которое намазано ядом, — смерть наступает через несколько секунд. Что всего удивительнее, мясо животного, умершего от этого яда, не ядовито.

Этим ядом отравляются не только стрелы, но и другое оружие, а иногда даже целые речки. Враг, напившись из такого ручья, быстро умирает: яд действует одинаково смертоносно, поступая и в кровь, и в желудок.

Злейшими врагами манжеромас являются собиратели каучука из Перу, «кабоклос», которые, заходя в эти дебри за каучуком, время от времени нападают на малокки каннибалов и похищают оттуда девушек. С этими кабоклос индейцы ведут ожесточеннейшую войну. Против них устраиваются всевозможные засады, капканы и самострелы. На дорожках в лесу вырываются глубокие ямы, искусно маскируемые сверху. На этих же дорожках рассыпаются острые рыбьи кости, намазанные ядом — малейшей царапины такой кости достаточно для того, чтобы умереть. Самострелы автоматически пускают стрелу, когда проходящий заденет за нить, протянутую поперёк дорожки...

Лэнж видел, как один такой кабоклос был пойман в яму. Его извлекли оттуда, и вся деревня стала готовиться к празднику. Лэнж видел, как готовилось жаркое из человеческого мяса, как жарились отдельно руки и ноги этого несчастного кабоклоса!..

В числе вещей Лэнжа сохранился браунинг, действие которого он решил показать индейцам. Эффект был поразительный, но больше всего восхищались местные женщины, которые назавтра украсили гильзами от патронов свои уши. Лэнжу пришлось расстрелять все патроны, так как эти серьги стали величайшей драгоценностью манжеромас — все их просили...

Вместе с вождём манжеромас Лэнж совершает путешествие в гости к соседнему дружественному племени. С вождём и со свитой Лэнж садится в лодку, чтобы плыть по реке, а рядом плывёт другая лодка, на которой устроено нечто вроде звукового телеграфа. Струна, натянутая на двух шестах, издаёт какие-то удивительные звуки, из которых составляются целые фразы, передаваемые по речной глади на десяток вёрст. Оттуда, куда едут, получается такой же ответ, обмениваются приветствиями.

Но Лэнж каждый день мечтает о том, как бы выбраться отсюда, снова попасть в культурный мир. Наконец, ему разрешают это и дают проводников. Индейцы высаживают его близ устья реки Бранко, оттуда только пять часов ходу до европейского посёлка. Дальше в челнок Лэнж едет вниз по реке Итекози до Флоресты, откуда он отправился в эту рискованнейшую экспедицию.

* * *

Читая книгу Лэнжа, веришь ему только наполовину — всё полно необычайной фантастичности.

Другой американец — Фредерик Деленброк, написавший предисловие к книге Лэнжа, уверяет, что ко всему этому нужно отнестись с полным доверием, ибо Алькот Лэнж врать не станет!

И веришь, и не веришь, и всё-таки так и тянет туда, в эти неведомые фантастические дебри Амазонии, куда ещё не проникала «культура» и где природа оказывается удивительнее самого фантастического человеческого вымысла.

Я обращался к известным петроградским зоологам: директору зоологического музея профессору Насонову и заведующему отделом рыб и рептилий в том же музее Бергу. Они показали мне достоверные научные исследования относительно пираний и кандиру: рассказы Лэнжа вполне подтверждаются. Что касается того колоссального удава, о котором рассказано выше, — он возбуждает сомнение, но ни один серьёзный зоолог не решится сказать, что это невероятно. Дебри Амазонки хранят в себе ещё много тайн...

Вообще нельзя считать, что фауна нашего мира вся известна. Всего несколько лет назад в Бельгийском Конго было найдено новое животное «акапи», до тех пор никому неизвестное. Видимо, это животное — величиной с лошадь — праотец жирафа, но с шеей несколько менее длинной. В Берлинском зоологическом музее имеется скелет акапи и часть его шкуры, а в Британском зоологическом музее в Лондоне стоят пять чучел этого нового животного. Открытие его было большим сюрпризом для учёных, не меньшим, чем недавнее открытиев области палеонтологии, когда немецкие учёные нашли в тех же дебрях Африки остатки допотопного животного гигантозавра. Этот гигантозавр оказался в несколько раз больше того диплодокуса Карнеги, которого несколько лет назад считали величайшим из допотопных животных. Что за удивительное животное был гигантозавр, можно судить потому, что шея его была не менее 6 саженей длиною! Животное было, видимо, очень глупое, так как мозг его не больше человеческого.

Едва ли возможно рассчитывать, что даже в самых глухих дебрях нашего мира удастся ещё найти живых чудищ вроде этих диплодокуса и гигантозавра, но несомненно, что и естественную науку ожидает ещё много сюрпризов! Десятки лет пройдут, пока такие дебри, как верховья Амазонки, станут известны человеку...

---

Журнал «Столица и усадьба». 01.07.1915