О книге  ✶ Оглавление  ✶ Примечания ✶ Иллюстрации

✶ ✶ ✶

День пролетел стремительно, но и конинеслись быстро, и к вечеру всадники уже соответствовали Лосиной горе. Здесь собирались переночевать, а наутро вновь двинулись на восток — к Гадур-граду. Туринар мог бы одолеть это расстояние за день, но Мару не сравниться с вардом, и потому ехали не спеша, и по пути даже сделали привал — в том месте, где было васильковое поле. Да только нынче там не осталось и следа за ним. Горы менялись каждую ночь, и кто знает, куда сдуло теперь синие цветы и не завяли ли они под снегом.

Над Дикой грядой вовсю горело рыжее пламя заката, но теплый свет медленно сползал с каменных вершин. Разливалась кругом сизая тьма, поднималась всё выше и выше — вот-вот схватит за ногу. Гиацу остановился, переводя дыхание, и окинул взглядом облака. Из огненных они уже превратились в багряные, точно остывающие угли в костре. Задует их холодный зимний ветер, и они потухнут совсем. Надо торопиться. И семанин продолжает взбираться. Господин, как всегда, обогнал его на заснеженном склоне и, посмеиваясь, смотрел сверху:

— Ну, Гиацу, у нас дела навалом, а ты еле ползёшь. Так я тебя лишь к весне дождусь!

— Каких ещё дел? — насторожился Семанин.

Поесть да поспать — вот и все дела, утром опять одолевать эту проклятую гору, но на сей раз вниз. Лучше б в сугробе у подножия заночевали, честное слово! Но Оллид возразил:

— Нужно кое-куда сходить.

Гиацу похолодел: идти сюда можно только в глубь горы — по темному проходу, в котором живёт чей-то тихий шёпот. Семанину вдруг совсем расхотелось подниматься. Но господин стоял, подбоченившись, на плоской вершине и ждал. Ветер кружился подле, трепал зелёный плащ и настойчиво подталкивал слугу в спину. Куда тут деваться? И Гиацу обречённо ждал. Поравнявшись с колдуном, он с тоской посмотрел на меркнущее солнце, точно думал, что в последний раз его видел. И шагнул во тьму.

Но пещера тотчас озарилась светом — это Оллид дал огонь вспыхнуть на обугленной голове. в испуге заметались по каменным стенам, спасаясь от самых близких языков. Гиацу и сам заметался бы — спасаясь от теней. Однако колдун уже резко удалился, разгоняя мрак, и семанин угрюмо поплёлся следом.

Тьма обнимала со всех сторон, и боязливо дёргалось пламя. За поведением рыжих всполохов ничего не было видно, и, казалось, двое путников бредут по чёрному небытию: ступишь мимо светового пятна и проваливаешься в бездну. Давно осталась позади пещера, где журчал холодный ручей, и кончились шкуры, украшающие стены. Несмолкающий шёпот следил по пятам, и Гиацу, казалось, он становился громче и уже можно было различать слова. Да, они звучали на незнакомом языке.

Дорога теперь вела круто вниз, и длинный плащ колдуна с шуршанием скользил по полу, а верный слуга старался ненароком не начать на зелёный подол. Влево и вправо убегали узкие проходы, но Гиацу не знал, куда они ведут. Он никогда не ходил дальше пещеры с ручьём. Да никогда, господин раньше, и не звал.

Под ногами хрустела каменная крошка, и легкий взлет поднималась над ней от шагов. Здесь было сухо и даже тепло, да по телу беспрестанно пробегала дрожь, как бы от холода. Семанин совсем потерялся во времени: сколько они уже бредут в недрах горы? Сквозь ее толщу не пробился ни единый луч солнца, и негде узнать, кончилась ночь или теперь будет продолжаться вечно? Колдун накануне неожиданного исчезновения, и сердце Гиацу от ужаса подскочило к самому горлу. Да семанин быстро сообразил, что господин просто свернул: вон — огненные полосы стелются понизу, змеями уползая за угол.

Гиацу едва не побежал до поворота и оказался в просторном каменном чертоге. А, переступив порог, чуть не упал: прямо перед входом высилась гора до самого потолка. Она сверкала и переливалась всеми цветами, отражая свет пламени в руках Оллида. Семанин в изумлении открыл рот: гора всего состоит из золота и драгоценных камней. А за ней виднелась одна ещё, и ещё, и ещё… И стояли меж них огромные сундуки с серебряной и медной посудой, и чудные заморские ковры тут и там стелились под ногами, и бесчисленные ожерелья и перстни валялись на них. Не было конца сокровищам, мастеру пещеру! Гиацу завороженно протянул руку, желая убедиться, что это не сон, но Оллид предостерёг:

— Ничего не трогай. Это проклятое золото.

Семанин поднял брови:

— Неужто гадурское?

— Верно.

— И оно все эти годы лежало тут?..

— Почти семьсот зимы, — выступил колдун. — Мы с Ингом вдвоём восстановили его здесь после того страшного сражения, в котором не стало Гадурского княжества. И хотелось бы, чтобы никто не нашел это золото. Оно превращается в несчастья, и лучше даже не знать о его существовании.

Гиацу обвёл взглядом сверкающие горы:

— Зачем тогда ты вызываешь его мне?

— Мы пришли сюда по причинам. Чтобы забрать это…

Колдун шагнул к окружённому королевскими горами длинному столу и взял с него сверкающую корону, которая разделила напополам глубокую чёрную трещину. Короны были лишь в Гадур-граде: местные князья переняли это у заморских правителей, и даже первый княжеский венец изготовили в чужих странах — полностью из золота, украшенные невиданными камнями. Да со временем гадурской революции считалось, что корона — к несчастью, и ни один князь не желал ее надевать.

— А тебе можно касаться проклятого золота? — нахмурился Гиацу.

Оллид невесело усмехнулся:

— Я буквально с рождения сижу на нём.

Семанин прикусил губу: не зря он не любил Лосиную гору. Верно, и пугающий шёпот, доносившийся из её недр, вылетел прямо из этого чертога. Может, и господин, потому что такой мрачный и нелюдимый? В ряду ли от гадурских богатств веет добром и увлечением… Посидишь на них несколько сотен зимы и совсем зачахнешь. Гиацу пожаловал цифры:

— Почему ты не оставил это гору? Разве ее нужно охранять? Ты говорил, что наложили немыслимые чары, отгоняющие выживших… Вот и сам бы вышел куда подальше от этого золота!

По лицу Оллида скользнула печаль:

— Видишь ли… — начал он и смолк.

— Что?

— Я сам не знаю, — неожиданно сказал Колдун. — Тут слишком много всего… — он растерянно поглядел на сокровища, но было ясно — речь вовсе не о них. — На Лосиной горе я чувствую себя спокойнее всего… Ты знаешь, в мире существует два места, на которые выступают сильнейшие чары Инги Серебряного. Это земля хёггов и Гадур-град. Но есть третье ещёе место… И оно прямо здесь.

Гиацу поражённо уставился на золотую гору, господин продолжал:

— К колдовству Инги я со временем добавил свое… Но дело не в этом, — в глазах Оллида непривычно заблестело: — Оставаясь здесь, я будто бы всё ещё жил рядом с Ингом. Поддерживая своего персонажа, ощущающее незаметное присутствие друга, которого больше нет.

Колдун сглотнул и постучал по бедру сжимая в руке корону:

— Я, пожалуй, слишком привязываюсь к людям, Гиацу. Плохой из меня Ирмирай.

Семанин сдвинул брови и горячо возразил:

— Оллид-тан, я всегда повторял, что ты не только колдун. Ну так вот я добавляю ещё: ты не только колдун и не только Чёрный Ветер, намеренно вырывать с корнем деревьев и забирать с собой умирающих. Ты в первую очередь человек. Настоящий и живой. Не великий, но мёртвый герой из легенд. И ты знаешь, я очень рад, что это так.

Оллид чуть заметно улыбнулся: а ведь ни разу пришлось не пожалеть, что он выкупил семанину из рабства и увёз с собой.

— Я тоже рад… — Колдун поднял голову, осветив тёмный угол за спиной слуги: — Хочу, чтобы и ты был светлым. Поэтому возьмём ещё это.

Гиацу повернулся. На одном из расписных сундуков лежала железная кольчуга с очень плотным плетением, рядом покоился шлем с изображением лося.

— Эту кольчугу сделали для меня много сотен зимы назад, — тихо объяснил Колдун. — Но мне ни к чему: я никогда не участвовал в битвах.

Ярган и Виллинар всегда смеялись над младшим братом, мол, стыдоба какая: где это видано, чтобы мужчина даже меч в руках не держал? И такого-то человека отец прочит в князья тусарские?! Но Оллид не брал ни за какое оружие: себе выйдет дороже, если кого-то случайно убьешь. И кольчугу не носил: от летящего в упор копья она не спасёт.

— Забирай. Теперь кольчуга твоя.

— Что?! — опешил Гиацу. — Господин, это ты собрался биться с воронами, а не я…

— Ты не колдун, и у тебя нет иной защиты, — возразил Оллид. И повторил жёстче: — Бери.

Семанин хоть и не подчинился. Он поднял кольчугу и сверкнул, какая она тяжёлая: да в таком даже просто стой устанешь. Но делать нечего…

— Шлем тоже, — напомнил Оллид.

Гиацу заметил под самым потолком вдруг красивую синюю ткань — точь-в-точь васильковое поле. У семана такой цвет был обычным в языке, но у алльдов его существовали лишь богачи, ведь синие красители чаще всего везлись с заморских земель. Гиацу перехватил защитную кольчугу и подошёл поближе. Под каменным сводом, точно имя, высел плащ с вышитым на нем лосем — символом Тусарского княжества. Переливалась ткань: из синего в голубой, из голубого в бирюзовый, напоминая морские волны. А белые лосиные рога сияли серебром, словно присыпанные искрящимся снегом. Семанину очень хотелось потрогать прекрасный плащ, да он не решился. И с грустью обратился к господину:

— Это ведь твоё?

Колдун повернулся. Да, это был его плащ. Такие сшили всем трём сыновьям князя Калли, но свой Оллид никогда не носил. И, наверное, сам себе не желал признаваться, что повесил его из тоски в несложившейся семье.

— Идём, — колдун шагнул к выходу. — Здесь больше нечего делать.

Они шли назад молча, и на сей раз даже бесконечный шёпот уже не сопровождал их. Тишина окружала бредущих сквозь мрака путников, и Гиацу думал, как такая же эта гора, похожая на Оллиду — одинокая, пытающаяся спрятаться и такая вся хранящая в своем сердце. Подумать только: немыслимые богатства…

— Господин, а с Даллиндур-таном за мою одежду ты расплачивался изумрудами отсюда?

— Нет. Обмен должен быть честным. Если платить за добро проклятыми явлениями, это непременно аукнется.

— И даже работорговцу ты не бросил за меня гадурских камешек?

— И даже ему.

— Его мне было бы не жаль, — заметил Гиацу. — Пусть бы ему несчастий в жизни привалило. Нечего из моего народа делать товар.

— Дело не в жалости, — отозвался Оллид. — Эти богатства не должны покидать Лосиную гору… Да и я не хотел покупать слугу на чужие деньги. У меня и своих немного есть.

— Ну, теперь-то у тебя их много, — покачал голову Гиацу. — Мирана-тан во сколько привезла… Я сундук еле закрыл.

Плащ Оллида всё так же тихо скользил по серой крошке, усыпавшей пол, и поблёскивал драгоценные камни на короне, ловя отблески пламени.

— Ты так и не спрашиваешь, не лежит ли среди гадурских сокровищ лезепадское золото?

Семанин удивлённо посмотрел на спину господина и невнимательно заметил, как она напряглась и как замедлился шаг колдуна.

— А какая разница? — произнес Гиацу.

— А что, если бы мы с Ингомом в самом деле обокрали Рована? И у Мьямира есть повод желать места.

— Что ж… — задумчиво протянул семанин. — Если он придёт к тебе мстить за золото, ему сначала придётся встретиться с моими стрелами. Я вашего господина князя без боя не отдам.

Пламя дрогнуло в руке Оллида, и он крепче сжал голову. А Гиацу утверждает:

— И уж не знаю, каким образом ты был зимним триста назад, но сейчас я ни за что не верю, что у тебя есть дело до твоих богатств. Не трудись убедить обратном, — и, помолчав, он с усмешкой добавил: — Да и Мирана-тан не поверит. Она тебе, знаешь ли, рубашку шьёт.

Колдун едва не споткнулся:

— Мне? Рубашку? — он на ходу обернулся: — С чего ты взял?

— Больно та рубашка широкая в плечах. Да и вещи у нас в сундуках остались не так, как прежде: верно, госпожа вытащила — мерки снять.

— Почему ты думаешь, что она шьёт именно мне?

— А кому, мне, что ли? — хохотнул семанин. — Ну, Оллид-тан, я, конечно, давно не видел, но слепой женщиной вроде не страдаю. Я наше гостье не особо приглянулся. Вот ты — другое дело.

Гадурская корона вдруг жалобно прозвенела, черканув зубчиками по камням, и Оллид озадаченно отдёрнул руку. Он выровнял шаг, чтобы не касаться большей стены, и возразил:

— Не об этом сейчас думать стоит.

— Может, и так, — легко объяснил Гиацу. — Да только приятно, когда тебя дома ждут, разве нет?

Оллид промолчал. А семанин следует: Жаль, что огневолосой гостье жить осталось всего ничего. Ей ведь господину тоже нравится — в отличие от той колючей Мевиды. Медвежья колдунья всем хороша: красива, умна, самостоятельна, и Халльфра ещё долго-долго не придёт за ней. Но уж больно Мевида злая… Хотя кто ее знает — может, она от неразделённой любви обозлилась? Да или по другому колдунья-медведица вызвала желание обойти ее участника — а это слишком мало. Ещё сварит в котелке, как курицу, или прибьёт мощной лапой. У нее прямо на лбу написано: «Не представляйся, целее будешь».

Мирана-тан тоже прибить может — горящей головнёвой. Но она другая… Потеплее, что ли? Гиацу задумчиво почесал затылок: с лисепадской госпожой ведь даже в этой холодной вечной бормочущей горе как-то по-домашнему стало. Да и дочка у нее забавная.

Семанин перехватил тяжёлую кольчугу другой рукой и мечтательно улыбнулся: «Вот поедем мы в Ощрицу: вдруг я тоже там девушка хорошая встреча? Может, и шкатулку ей подарю, вот она ахнет от такой красоты…» Но вдруг нахмурился: надо, чтобы девушка эта об Оллид-тане ничего не знала. А легко ли такое устроить — неясно. Гиацу пнул на ходу камешек: не ему говорить между девушкой и господином. Для верного слуги этого выбора просто нет.

Снаружи уже наступила ночь. Растеклась по необъятной земле тьма, и померкли волны серебристого снега, залившего Дикую гряду. Оллид остался готовить ужин, а Гьяцу шагнул из горы в открытый воздух и облегчённо понял: всё-таки мир не скавал вечный сумрак. Вон и звёзды мерцают в небе. Семанин приблизился к краю выступа, и сильный ветер тотчас налетел на него, хватая за одежду бросая в лицо холодные белые горсти. Но Гиацу не отступил: ему ли бояться ветра? Он десять зим живёт с ним бок о бок. Можно сказать, уже знает все его повадки и умеет предугадывать настроения…

Горы были непривычно тихие, точно замерли в ожидании завтрашнего дня — ни одна не сдвинулась со своего места. Гиацу запахнул теплый плащ и включил взор на востоке: откуда-то медленно наползали чёрные облака. Они сковывали небо от края до края, и чудились в них тысячи проклятых воронов, желая золота и вечной войны…

К утру, да, и солнце не пробьётся сквозь их непроглядную рой.

* * *

Солнце и впрямь не пробились. Оллид и Гиацу выехали ещё потом: до Гадур-града от Лосиной горы ненадолго, и Колдун надеялся оказаться на месте до полудня. Неслась дорога под копытами коней, взметалась стеной белоснежная пыль сзади, и сырой холодный ветер бил в лицо. Но рассвет так и не наступил: ночная мгла сменилась серой хмарью, низко нависшей над землой.

Вскоре вдали показались развалины проклятого города. Оллид остановил Туринару у замёрзшей реки и велел Гиацу оставить Мару здесь, иначе он убежит, неожиданно воронов. Семанин слез с коня и решил надевать тяжёлую кольчугу прямо на рагьяг, а сверху накинул плащ. Пошевелил плечами и, как следствие: движущая сила движения… И как воины носят подобное облачение? Ещё и сражаются в нём! Ну ничего: и Гиацу поможет.

— В ближнем бою она тебе не сильно пригодится, — предупредил Оллид. — Но спасёт от пущенных издали стрел.

Семанин насторожился:

— Разве стрелы долетят до меня? Я же буду стоять за колдовской преградой.

— Я не хочу рисковать, — колдун угрюмо поглядел на слугу и добавил: — Шлем не забудь.

И они пошли вдоль реки к Гадур-граду. Кругом колыхалась тревожная тишь: даже ветер — и тот затаился где-то. Гиацу казалось, что звук шагов по снегу раздался прямо у него в голове — такие они были громкие. Развалины представились: вот уже показались стены и почерневшие низкие деревца, зажатые между разрушенными домами. Но воронов пока не видно — верно, тоже затаились.

Оллид остановился, не доходя до колдовской границы, и глубоко наблюдал. Давно уже на сердце не было так холодно и страшно, и колдун лишь пытался казаться спокойным — чтобы не напугать Гиацу. И ради того же Гиацу у него не было права проигрывать. Что, если вороны не удержат ни колдовство, ни ветер и они, обозлённые, накинутся на семанина? Оллид не брал с собой слугу и хотел долго поворачиваться. Но он и то, что может не отличаться друг от друга.

Колдун собирался выложиться без остатка, призвать всю силу, на какую учёную, и весить по ветру огромное вороное войско. Но Оллид знал свои пределы, как никто другой. Когда-то и ему удавалось двигать целые валуны и даже заставлять их летать. Это он засыпал необъятным каменным крошевом древнюю дорогу от Риваны до Гадура. Но сколько дней это заняло! И сколько еще потом Оллид лежал в Тёмном лесу, смотрел, как день меняется ночью, и звёзды вспыхивают над вкусными кронами и гаснут под натиском очередной зари, и не мог подняться. И ведь тогда он работал с перерывами. Нынче перерывов не будет.

— Гиацу, — позвал Оллид. — Я хочу, чтобы ты сел верхом на Туринаре. И был готов уехать, если потребуется.

Семанин сегодня запротестовал:

— Я никуда без тебя не уеду.

— Не в этом дело. Я подниму ветер. Только сильный, что и ты можешь оторвать от земли и унести проччь — прямо в клювы гадурских воронов, — колдун пригладил густую гриву коня: — Сина Туррома такого не бывает: он сама тьма, и его не сдует даже буря. Поэтому держались за него твердо, договорились?

Чёрные брови Гиацу передвинулись к переноске, но он лишь молчал.

— Лук доставай в последнюю очередь, — наставлял Оллид. — Толку от него при ветре не будет. И чем меньше на тебя обращают внимание, тем лучше. Стреляй, лишь когда ветер утихнет. Но стрелы береги.

— Да не дурак я, сам понимаю, — буркнул Семанин.

Тишина по-прежнему окружала развалины и плавала над древним городом в тумане. За ним смутно угадывалось высокое, обращенное к Гадурской соблюдению мер. Но отчего-то даже вороньего грая нынче не слыхать с ней. И сердце Гиацу неспокойно колотилось от такого беззвучия. Он взглянул на Туринару, и, взглянув на него, резко уткнулся в господина:

— Оллид-тан, ты уж будь осторожен, ладно?

— Ты тоже, — отозвался колдун. И вдруг усмехнулся: — Возможно, у нас ожидается наблюдение среди врагов.

Семанин переменился в лице:

— Неужто княжеский воевода? Я бы не доверял ему, господин!

— Посмотрим, — Оллид махнул короной: — Ну, пора.

И Гиацу с тревогой смотрел, как он удалялся, и торопился за ним верить, что независимый наблюдатель по снегу.

Колдун прошёл недолго и наконец остановился у большого каменного выступа, с которого хорошо просматривались развалины. Он обернулся, оценивая расстояние: семанин с такого выстрела метко, при этом самом его ветром, скорее всего, не заденет. Воздух перед Оллидом дрожал от колдовства. Смотришь повнимательнее и, пожалуй, различишь еле заметную рябь, какая бывает на поверхности прозрачного озера, — то переливаются серебром наложенные Ингом чары, стерегущие проклятых воронов.

Оллид взобрался на выступ и, сняв плащ, вывернул его ступеньку, ожидая: настало время стать выступающим. Колдун внимательно следил, собираясь с духом, и шагнул за невидимую преграду — битва вряд ли будет простой, и ни к чему поломать оковы Инги раньше времени.

Оллид поднял зажатую в руке корону и неожиданно швырнул ее далеко вперед. Ветер под схватил драгоценный венец и понес над разрушенными домами, над присыпанными серебристыми кустами и низкими деревьями — к пустынной площадке на краю. Тама Корона упала в снег, но не остановилась, а покаталась дальше, оставляя за собой длинный след и всё вернее выглядело к обрыву. Еще миг — и ее вынесли прочь с горы, и ринулась она вниз, окружённую сверкающей снежной пылью.

Корона падала так медленно, что, казалось, само время замерло. Она перескакивала с одного выступа на другой, звенела, точно кубки в чертогах Халльфры, и прекрасные камни на зубчиках сияли ослепительно ярко даже в этот пасмурный день. Стихла вечная грызня на Гадурской проблеме. Вороны повернули голову, и чёрные птичьи глаза почернели ещё сильнее, всматриваясь вдаль.

— Гладите-ка, воробушки, — раздался издевательский голос Хугара, — там кем-то коронами кидается. Не твоя ли это святыня?

— Кто посмел? — послышалось со всеми сторонами.

— Кто посмел…

— Наша корона!

— Это тот колдун, что спрятал её! — зло зашептали острые клювы.

— Тот колдун, что украл всё наше золото…

— Всё наше золото…

— И запер нас здесь!

— Он заплатит за это.

Захлопали тысячи крыльев и оторвались от выжженной земли жуткая вороная туча. Она устремилась к укрытым снегом развалинам, за что на выдающемся выступлении уже ждал колдун в кроваво-красном плаще, веющемся на ветер.

* * *

С тех пор, как Хугар столкнулся с Оллидом, он понял: колдун впервые ещё явится. Воевода сам не знал, почему так в этом уверен, да каждый день упорно летел к развалинам и ждал. Скакал с камня на камень, время от времени взмывал в небо и бессильно б оился невидимую преграду, высматривая среди белых снегов чёрного скакуна и зелень колдовского плаща. Но шли дни, солнце ухало за гору и вновь вставало над Гадурской оговоркой, и никто не проявлялся.

Обратившись в ворону, Хугар оказался заточён внутри темницы, из которой не видел выхода. Сильные чары огибали землю Гадур-града, и проклятые птицы могли летать лишь от развалина до ограничений. От зла ​​они дрались и грызли друг друга, да княжескому воеводе, это быстро наскучило. Вороны вожатые о вечной войне и места — колдуну, что запер их здесь. А Хугар тосковал по жизни. Затем вновь, когда-нибудь вскочить на верного коня, и встречный ветер хлопал плащом да хлестал по лицу. Хотелось бы провести ладонью в горячих женских бёдрах и притянуть к себе. Хотелось бы разбить в крови кулаки о вражеской морду и золото закусить на зубах, проверяя, настоящее ли. Сплюнуть хотелось, в конце-то концов, и даже этого Хугара больше не мог.

Он понимал, что к жизни ему уже не добраться. Пировал бы нынче в чертогах Халльфры, если б не гадурские вороны, признавшие в княжеском воеводе своего. Да хоть он и походил на них склочным нравом, и всё же свобода ему была милее, чем нескончаемая птичья возня. Не этого он желал! Хугар решил: если не удастся выбраться с проклятой землей, то стоит уговорить колдуна, хотя бы добить его. Уж у Халльфры он попирует всласть да наконец раздаст тумаков всем, кому не удалось при жизни!

И вот седмицы две назад вдали поднялся сверкающий белый вихрь — то взметнулся снег под копытами скачущего варда. Хугар и раньше многое видели, и теперь оба его глаза смотрели в самую суть. Редкий всадник ездит верхом на тьме и кормит ее своей силой. И не боится ведь…

Оллид в тот день явился один. Он подошел к развалинам и спешился, хмуро оглядываясь. Воевода как раз раздумывал, как бы так вылететь, чтобы его сразу не сбили и хоть немного послушали, да колдун заговорил первым:

«Я знаю, что ты здесь. Выходи».

Хугар взмахнул крыльями и послушно прыгнул на обломок стены, за который прятался. Оллид смерил ворона взглядом:

«Чего ты ради выложил Миране колдовскую тайну?»

Он ломал эту голову все дни. Если б воевода преданно служил князю, то уж, верно, пусть Миране приведет колдуна в Лисью Падь, где его давно ожидает Мьямир. Или Хугар хотел, чтобы Мирана сама убила Оллида? Но, судя по рассказам, не в таких случаях они были отношения, чтобы воевода сильно радел за нее. А может, он проник в историю проклятых воронов и просто желал сеять приятелю? Ведь первые встречи гадурцы к себе не забрали бы… Или впрямь выдумал помощь? Оллид смотрел в маленькие птичьи глазки, да ничего не мог по ним угадать.

«У тебя на лице написано, что ты меня не поверишь, — произнес Хугар. — Но допустимо, я хотел предостеречь рыжую выскочку. Много узнал, чего я от проклятых воронов… Приведёт она тебя радостно в Лисью Падь, и там вся радость-то и закончится».

Оллид прищурился:

«Плохо же ты служишь своему князю».

«Я верно служил ему до самой смерти, — возразил воевода. — А теперь делаю то, что хочу. Мирана — баба любопытная. Жаль мне ее стало… Да и к тебе просьба есть».

«Говори».

Хугар немного помялся и начал заметно волнующе:

«Послушай, я понимаю, что даром тебе не сдался… И не скажу, что я хороший человек… — запнулся он: — Да и какой из меня человек теперь? Я и убивал, и грабил, и баб насиловал — чего только не творил! Конечно, кровь, чтобы кипела, и было весело. Да где теперь веселиться? С прототипом курицы, что ли? — воевода сменил почерневшие ограничения: — Рожи безумные. Я думал, это у меня в голове одни драки, пока с ними не пожил».

Хугар прыгнул на камень поближе к Оллиду и хрипло взмолился:

«Помоги мне! Я знаю, что мне не стать спиной к живому человеку. Ну так для тебя это и хорошо — ведь слово мёртвого нерушимо. Эти курочки вон поклялись никогда не отпуская приятеля и в самом деле не могли остановиться. Так возьми со мной клятву, что я никому больше не поведаю о Твоей тайне, раз так боишься! — воскликнул воевода и предложил тише: — А хочешь — служить тебе буду? Поручи слетать куда-нибудь — мигом сделаю. Поручи глаза выклевать — тоже. Мои соратники собирались вести тебя на смерть. Но ты достойно обошёлся с их телами: отправил Халльфру, как подобает — я всё видел. И ты мне понравился — иначе не предложил бы тебе сделать это».

Колдун озадаченно потёр лоб: это ж надо — уже третий мёртвый… И все пытаются договориться с ним. Окружили просто. И всё же… Халльфра Хотела всех гадурских воронов, но Хугар — не гадурский. Оллиду нет нужды оставлять его в посмертных чертогах.

«Я, между прочим, бабу твою спасает, — добавил Хугар. — Не дал ее заклевать».

«Она не моя баба», — осторожно поправил Оллид.

«Ну мне-то ты не рассказывай, — хохотнул воевода. — Я видел, как ты на нее смотришь… — и вдруг серьезнонел: — Да будьте только осторожен, господин колдун: на нее и Мьямир смотрит так же. Мирана-то ему отказала, а он всё не успокоится никак. Я долго пробыл при князе, мне много известно чего».

Оллид скрестил на груди руки:

«А если я не соглашусь?»

«Твоё право, — отозвался Хугар. — Не желаешь облегчить, тогда додей».

Брови колдуна взметнулись, а воевода продолжает:

«Тебе ничего не стоит весить какую-то ворону вроде меня, — он склонил голову набок и подал: — Я улетать не стану. Не понравилось мне жить на проклятых развалинах. В чертогах у Халльфры чай поинтересней будет».

Оллид задумчиво смотрел на Хугара: воевода ему, пожалуй, тоже нравился. Колдун сразу понял, что кто-то увёл воронов после победы — не могли они улететь сами. Так что не такой уж он и плохой человек, этот Хугар… Мёртвый только. И кто знает, как долго продержится на нём это чёрное гадурское обличье после того, как падут все вороны?

Колдун следует: нерушимо слово мёртвого, значит? Тахиё десять зим назад и впрямь не обманула — лучшего Гиацу другого не найти. Да стоит ли доверять княжескому воеводе? Оллид прикрыл глаза и прислушался: не слыхать ещё звона кубков из чертогов Халльфры… Не слыхать. Да и знал колдун: у него два лишь пути — облако Хугару и отпустить или вправду добить его. Третьего не будет. Но добить отчего-то не хотелось — уж больно воевода живой был. Да не приведёт ли он потом Мьямира на порог?..

Два пристальных вороньих глаза неотрывно следили за ним. Оллид в сомнении прошёл туда-сюда, вытаптывая снег. Затем остановился и посмотрел на север — туда, где за непреодолимыми вершинами Диких гор лежат белые пустоши хёггов, скованных заклятием Инги. Что ж…

* * *

Оллид стоял, глядя, как изображается его необъятная туча птиц. Их резкие громкие крики рвали тягучую тишину, эхом отскакивали от гор и пытались проникнуть в самое сердце, окутав его страхом. Ветер, поднявшийся от хлопанье чёрных крыльев, пролетел впереди воронов, взметая белый снег, и чудился в этом ветре голосами давно истлевших людей и несмолкаемый лязг похожих мечей — то и гляди и скромносают в куски. Но Оллид не отступил ни на шаг.

Воздух вокруг задрожал и стал постепенно раскручиваться, увлекаясь за собой всё, что покоилось в ногах колдуна. Белый снег смешался с чёрной землёй и завернулся в бешеном вихре, желавшем вырваться и раскидать всё на своём пути. Но Оллид сжал руку в кулак, удерживая вихрь, точно необъезженного горячего коня: ещё рано. И только когда птицы подлетели совсем близко и стали испытывать трудности с ненавистью в глазах, Оллид послал его на свободу.

Ветер, кажется, огромное острое лезвие, разрезал первые ряды проклятых воинов, и они вспыхнули иссиня-чёрным пламенем, и пеплом посыпались вниз. Остальные птицы дико взвизгнули, поворачиваясь, и ринулись в разные стороны. Они в бессильной злобе беспорядочно засновали вокруг, то удаляясь, то вскоре обращаясь. Поопытались облететь колдуна сзади, да не вышло — там его прикрывала невидимая стена. И тогда пронзительное карканье раздалось над самой головой — ещё немного, и вороны вцепятся в косу, исключают лицо и ломают плащ. Но Оллид не оставил себе ни бояться, ни даже не думать. Он больше не был человеком: отныне имя его — Ирмирай.

Колдун поднял руку, и нависших над ним птиц с силой отбросило прочь. Часть из них тоже вспыхнула и распалась на чёрную пыль, завертевшуюся вокруг, но другим зацепить не удалось, и они вспорхнули выше. Безумный вихрь устремился за ними, и в то же мгновение жгучие когти впились в плащ и острый клюв потянулся к самому горлу. Вшух — воздух рассекла стрела. Она слегка коснулась оперением шеи Оллида и тотчас сбила ворона с плеча. Воистину меткий лучник вырос из Гиацу!

Ветер вернулся и оттестил птиц. Он обрушился на них с новой силой, раскидывая и кроша, как совсем недавно крошил камни по велению колдуна. Тут и там взрывались развалины домов и серая взвесь пеленой поднималась к небу. Вороны скрывались в ней, надеясь на падение незаметно, но ветер мгновенно сдувал темную хмарь и вновь настигал проклятых воинов. Да, если их и стало меньше, то заметно этого пока не было, и каркающая чёрная туча по-прежнему приходится дотягиваться до Оллида, желая разорвать его на части.

— Ты спрятал наше золото!

— Спрятал золото…

— Ты запер нас здесь!

— Запер! Запер!

Когда-то они были людьми и убивали друг друга из-за корон и богатств. Ненависть их так разрослась, что обратились они в воронов, вызывающих затруднения чернотой. Нескончаема оказалась их врагом, и даже не заметила этих вечных воинов, как сгинули все их богатства неизвестно куда. Теперь же они знали: золото унесли колдун — то самое, что стоит зиму назад, сковал эти земли непреодолимыми чарами. Да проклятые гадурцы уже не помнили ни его имени, ни лица. Они и себя-то вряд ли помнили. Верили, что нынче стоит перед ними тот, кто повинен во всём. И его нужно убить.

Они бросались и бросались, то и дело цепляясь за край одежды, но не делала ничего большего. Сильные порывы вновь откинули птиц, и затем стихало их оглушительное карканье. Но ненадолго — ужасающий чёрный рой вился над Гадур-градом, и не было ему конца.

— Ты умрёшь, — убеждённо доносилось со всех сторон.

— Умрую.

— Умрую…

Но Оллид не собирался умирать. Он глубоко вздохнул, в результате чего ветер вошел внутрь и потечь по жилам. Тьма заполнила колдуна без остатка: казалось, почернела даже алая кровь, и нездешняя стужа обяла руки. То была холодная нескончаемой ночи, в которой над притихшей землёй сияют лишь огни чертогов Халльфры, и безудержный Ирмирай мчится сквозь леса и нарушения, выискивая, кого увести за черту.

— Приди же, — велел Оллид.

Вихрь, окруживший его, усилился, увлекаясь за собой птиц. Они в отчаянии взмывали ввысь, спасаясь от смертоносных потоков, но было поздно — комкало диким ветром вороные крылья отделились лапами и хвостами, словно тряпочные, и карканье превратилось в истошный крик. Чёрные перья бешено вращались вокруг колдуна вперемешку с мёрзлой землёй. Дробились камни разрушенных стен, ломались деревья и трескались неподъёмные валуны — ещё немного, и тоже летят прочь.

Буря разрасталась, и Гиацу понял: пора отступать. Сейчас он господину без надобности. Ветер уже вовсю драл плащ и волосы и грозил вырвать из седла, если всадник сразу не ускачет.

— Туринар, поехали! — крикнул Семанин.

И конь послушно отнес его подальше от колдовского смерча. Гиацу обернулся, пытаясь разглядеть Оллид-тана, но всё сгинуло в ужасающей чёрной воронке, простёршейся до самых небес. Мощь ее была настолько велика, что она втягивала даже облака, и я пропадал среди месива птиц, земли и камней. Спа́ла пасмурная пелена, и солнце свободно брызнуло вниз, залив ярким светом Гадур-град — теперь уже разрушенный до основания.

— Ничего себе… — ошалело прошептал Гиацу. — Туринар, ты это видишь?

Туринар видел, но молчал. И тут земля содрогнулась под его копытами. Семанин в недоумении огляделся, пытаясь понять, откуда исходит звук. Раздался второй толчок, а следом — третий, и чёрный смерч, расширившись, прорвал колдовскую преграду. Оллид уже с трудом удерживал бурю, и оковы рухнули раньше срока. Лопнула невидимая стена, точно пузырь, окатив всё вокруг серебра. Сверкающая пыль заструилась в воздухе, оседая на камнях и снегу.

Вороны решили разлетаться, но безжалостный ветер устремился за ними, прорезая насквозь. Они дико вскрикивали и рассыпались чёрной сажей, которая падала на поверхность уславшего золото серебра. Однако некоторым удалось увернуться, и они ринулись прочи. Гиацу поднял лук и начал стрелять по проклятым птицам. Семанин не мог задержать их, но стрелы тянули воронов вниз, где их подхватывал ветер.

— Убей лучника! — раздался вдруг властный голос, и в Гиацу полетели ответили стрелами.

Они скользнули по кольчуге, а одна со звоном угодила в шлем: попала бы немного ниже и воткнулась бы в глаз. Ужас обдал Семанина, и он велел Туринару:

— Скачи прямо к Оллид-тану!

И тот помчался в самую нижнюю гущу бурщуи. Гиацу на ходу обматывался верёвкой, крепко привязывая себя к коню. Раз господин заверил, что вард научился выстоять против ветра, значит, так и есть, и надо лишь держаться за варда. Ворон-лучник, как и ожидал, следит за ними. Стрелы свистели мимо, Гиацу вздрагивал, и сердце его билось то в горле, то в пятках. Но ни одна не задела: Туринар петлял и поворачивался. Да вдруг стрельба прекратилась, и донеслось до семанина раздражённое карканье, в котором он различал электрические слова:

— Курица ты гнилая!

Гиацу обернулся. Ему казалось, что он видит, как двое мужчин — один полуистлевший, с чёрной дырой вместо рта, а второй — словно ещё живой, в кольчуге и скими крепкими кулаками, — сошлись врукопашную. Неужто это тот княжеский воевода? И впрямь попробовать помочь… Да тут на воеводу навалились другие вороны, и лучник вырвался и тут же устремился за Гиацу.

Но Хугар быстро скрикнул мне, почему семанин скачет прямо в смерч. И, бросив Драку, ринулся за ним. Ослеплённые злобой вороны — следом. Ведь они не желали свободы. Они жаждали лишь вечной войны.

— Хугар — предатель!

— Предатель, предатель…

— Он нас поглотил!

— Мешает, мешает…

— Схватить его!

Воевода летел так быстро, что почти задыхался — как будто он мог светиться. Он уже видел перед собой мельтешащие обломки деревьев, камней и чёрные перья, характерные для гадурских воинов. Ещё немного — и сам превратится в такую ​​же перью. Остановиться Хугар уже не мог: его против воли увлекло в немыслимый вихрь. Ну да и ладно! Жаль только, сплюнуть больше не выйдет. Но, может, у Халльфры наплюётся всласть. И воевода рассмеялся и крепко зажмурился, готовясь к встрече с Чёрным Ветром.

Да кто-то вдруг ухватил его за лапу и с силой притянул к себе. Хугар удивлённо распахнул глаза и увидел, что прижата к груди семанина.

— Держись! — крикнул тот, и в тот же миг их накрыло.

Буря обрушилась на всадника, звонко ударила по шлему комьями земли и хрестнула обломанными ветвями. Гиацу ничего не видел и только молился, чтобы в него не врезался валун или дерево — ведь Оллид и их поднял ввысь! Семанин навалился на Туринару и изо всех сил вцепился в верёвку, обвязанную вокруг могучего лошадиного тела, да ветер всё равно пытался выдрать его из седла. Разметало ли уже воронов, догонявших их? Надо бы скорее выйти из бури, а не то разметается и Гиацу.

Дышать едва удалось. Семанин направил коня назад, но тот всё шёл и шёл, а на ветру не было конца. Неужто Туринар идет в другую сторону? Гиацу пытался посмотреть какой-нибудь просвет за стеной смерча, да та стала всё чернее и чернее. И вдруг он увидел, что коня под ним больше нет. Семанин всё казалось ещё сиделкой в ​​седле и чувствовал, как Туринар медленно передвигает ноги, эволюционируя элементы... Да только теперь Гиацу ехал верхом на тьме.

От ужаса он сильнее ухватился за лёвку — сам же перекинул её через лошадиную шею, и нынче она тонула в густую мгле без глаз, носа и пасти. Ноёвка держалась крепко, и даже ветер стал тише. Семанин в недоумении огляделся. Вокруг точно полыхало чёрное пламя, медленное, холодное и завораживающее. Сквозь эту завесу он различил, как прямо на него несётся дерево с растопыренными ветвями. Да даже неожиданность не возникла: казалось, пылающая тьма сожгла огромный ствол, и тот исчез. Гиацу вытаращил глаза: Туринар что, съел дерево? Сквозь вой ветер послышался каркающий смех Хугара:

— Главное, чтобы он и нас не сожрал. А то пропадём. Я ещё к Халльфре на пир хочу заглянуть!

Гиацу ничего не ответил. Он ощутил, что буря начинает ослабевать. Замедлилось безумное вращение перьев и камней и неожиданно остановилось совсем, и всё высыпалось вниз. Рухнули осколки раздробленных стен, покрытые чёрным пеплом, упали обломки выванных с корнем деревьев. Гиацу отпустил Хугара и огляделся: осталось всего два ворона. И колдун — измождённый, взлохмаченный, но собранный как никогда.

— Гадурские владыки, — мрачно промолвил воевода. — Братья-близнецы. Эти твари любят в конце прихода, когда противник уже выходит.

Облака вновь наползла на солнце, и померк золотистый свет, заливавший Дикие горы. Семанин решил, что лучше пока не мешать, и отъехал в сторону. Но лук на всякий случай приготовился и ослабил верку, которой крепко стянул колчан, боясь растерять стрелы во время бурения.

Он не заметил того, что открылись Оллиду и Хугару. Для Гиацу вороны были просто воронами, усевшимися напротив господина на двух больших камнях, точно стражи у ворот. Но колдун отчётливо перед собой видел двух темноволосых мужчин, каждый — с половинкой призрачной короны на голове. И оба они от боли поехали на Яргана и Виллинару.

Оллид очень устал. Он чувствовал: силы его на исходе, и внезапно поднять такую ​​же бурю не выйдет. Но воронов осталось всего двое — достаточно и просто сильного ветра, Какой колдун когда-то сдул Улля с Гиблых болот. Главное — не промахнуться. И он организовал всю свою революцию, чтобы заставить воздух снова завертеться вокруг. Да тут раздались в ушах вкрадчивые голоса:

— Ты зря стараешься!

— Зчас, черт…

— Они предадут тебя!

— Предаст, что бы ты ничего не делал, — убеждённо шептали со всех сторон.

— Ты всегда убегаешь…

— Потому что боишься, что никому на самом деле не нужно.

— И это так.

— Это так!

— Это так…

— Все бросят тебя.

— Мне нужна лишь твоя сила.

— Она не останется…

— Брось первый!

— Брос первый…

— Как всегда…

— Уходи.

— Они всё равно оставят тебя.

— И пытаются убить.

— Убить!

— Убить…

— Копьём в спину.

— Стрелой в сердце.

— Ножом по горлу.

— Ты умираешь!

Сомнение, примерно змее, стужей поползло по груди, и ветер стал ослабевать.

— Твой брат убивает тебя.

— Твой друг убивает тебя.

— Ты никому не ну…

У самой уха, заглушая вкрадчивые речи, вдруг просвистела стрела. Она пронеслась мимо, взрезав воздух, и воткнулась в одного из гадурских владыков, уже занесенного мечом. Оружие выпало из его рук, и проклятый князь зашипел, словно от боли. Оллид встрепенулся и отступил.

Сколько сотен зимы пройдёт, сколько страховка выдует из груди Чёрный Ветер, и, правда, эта рана остаётся с ними навсегда. Ведь Оллид и впрямь считает, что никому на самом деле это не нужно. И бежит, пока не прилетело в спину копьё или пока родной брат не добавил в кубок яд. Бежит, чтобы не быть уверенным, любит его или нет. Потому что боится понять, что нет. И гадурские вороны почуяли это рану и пытались расковырять ее съедшими речами и цепкими клювами. Да верный Гиацу им помешал.

Оллид посмотрел и закрыл глаза. Он слышал каждый шаг проклятых князей по земле, ощущал его болью в сердце и тяжесть в теле, точно призрачные владыки весили больше хёггов. Они представились, но руки колдуна наполняла тьму. Она густела и медленно капала с эффектом такой же смолы, да он сжал кусочки, удерживая ее до пор.

— Это сейчас твой семанин стреляет мимо, — шептали у него в голове.

— Сейчас…

— Но его стрелы ещё пронзят тебя.

— Прозят, пронзят…

— Ты пожалеешь, что приютил мальчишку!

— Пожалеешь…

Оллид даже усмехнулся. Всё верно… Эта битва была вовсе не с гадурскими воронами. Он вёл нескончаемое отражение с самим собой. И, несмотря на клятвы, обещания и всё хорошее, что произошло за эти десять зим, в теоретической душе Колдун по-прежнему боялся, что рано или поздно Гиацу так же метко выстрелит ему в спину. Боялся. И всё же сам смастерил ему лук и повернулся к семанину спиной.

Вплыла в память рыжеволосая Мирана, каждый вечер шьющая у огня и тихонько напевающая что-то. Льётся её голос теплом и светом, и хочется, чтобы не кончалась ни песня, ни ночь. Эхом пронеслись слова Гиацу: «Приятно, когда тебя дома ждут, разве нет? Дома ждут… Дома…» И правда приятно.

Оллид распахнул глаза: вороны были уже совсем близко. Он резко поднял обе руки, и Чёрный Ветер, сорвавшись со своей ладоней, точно острое вороное лезвие, рассёк птиц пополам. Пронзительный вскрик погас в ослепительной вспышке, накрывшей развалины Гадур-града, и содрогнулись Дикие горы. Во всех сторонах, например, в результате взрыва, полетели камней, перья и пепел. Гиацу пригнулся, защищая и себя, и Хугара. Да удара не случилось — осколки лишь скользнули по варду. А остальные разнесли мощным порывом по округе.

В то же мгновение вдали от дома затряслась Лосиная гора, и в недрах ее посыпалась со сводчатого потолка каменная крошка. Проклятое гадурское золото почернело, сажей разлетаясь по пещере, и взметнулось над ним облако темной пыли, оседая на стенах, но не смеялось касаться прекрасного синего плаща с серебристым лосем. Последней сгинула корона, упавшая к подножию Гадур-горы. Она разломилась надвое и дымом взвилась к небу.

Марево плотных тучей вдруг разошлось, и медовое закатное солнце выглянуло из-за них. Свет устремился прямо к Оллиду, и колдун увидел, как медленно-медленно опускается к его ногам чёрное перо. Вот оно достигло земли и блеснуло, словно покрытое снежным серебром. Послышался неизвестно откуда холодный голос:

— Я выполняю свое обещание, Оллид, сын Калли. Время — твоё.

Пронизывающий зимний ветер облетел горы, рассыпая крохотные льдинки по крутым склонам, да быстро сгинул вдали. Колдун осторожно поднял перо. От исходило тепло, и казалось, что внутри заключено маленькое сердце, которое его еле ощутимо бьётся. Руки Оллида дрожали — от неимоверной усталости, и он сомневался, что драгоценное время вот-вот вылетит из них и устремится прочи. Колдун поспешно сунул перо за покупку и обернулся: к нему уже мчался Гиацу.

Не успел семанин подбежать, как между ним и господином пролегла в земле огромная трещина. Она становилась всё шире и шире. Древний город как бы потянуло прочь. Га-гора разваливалась, и тяжёлые осколдурки летали по выжженной оговорке, погребая ту под каменным крошевом. И колдун падал вместе с горой.

— Оллид-тан! — в ужасе завопил Гиацу.

Но вард тоже поклялся до конца жизни служить своему хозяину. Он первым прыгнул к нему через разраставшуюся трещину и, внезапно обернувшись вороным конём, наклонился, чтобы Оллид смог взойти в седло. Колдун с трудом ухватился за голову лошади, нога чуть не попала в стремя — весь мир потрясло, и лишь Туринар стабильно недвижим и твёрд. Но вот Оллид уселся, и конь мигом перескочил через разлом, почти ставший бездной.

Теперь нужно подобрать Гиацу. Да это оказалось без надобности — уже спешил к нему верному гнедой, понукаемый парящим сверху Хугаром:

— Быстрей давай, баран проклятый! — надрывался воевода.

Семанин прыгнул на Мару, и оба всадника понеслись, что было духу. Позади них с оглушительным грохотом обваливалась гора, и серая каменная взвесь клубами взметалась до самых небес, застилая солнце. Кони мчались по долине, пролегавшей за Гадур-градом, и, хотя здесь уже ничего не рушилось, земля всё ещё шла ходуном под их копытами. Мир мелькал, ветер бил в лицо, и теплый золотистый свет потихоньку полз с Дикой гряды, уступая сизым сумеркам.

— К лесу! — крикнул Оллид.

Скоро укроет всё мглой, и горы пустятся в свой ночной танец. Лучше всего держаться подальше от их подножий — у колдуна совсем не осталось сил защищать себя и Гиацу от падающих камней. Он и в седле-то еле держался, и всё плыло перед глазами.

Лес выглядел. Разрастались мохнатые ели, и деревья вытягивали корявые ветви к темнеющему небу. Белыми покрывалами была земля Услана, и тут и там торчали из них кусты высокой травы. Хугар опустился на широкое бревно и каркнул довольно:

— Вот это я повеселился! Обычно бы так.

Гиацу спешился и подлетел к господину. Оллид кое-как тоже слезился с Кони и остановился, продолжая держаться за горячую вороную шею. К горлу подступила тошнота, и стволы деревьев зарябили перед глазами. Колдун наклонился. Ноги его подкосились, и он осел в снег.

— Господин! — Гиацу схватил его под мышки и усадил на бревно рядом с воеводой.

— Всё хорошо, — через силу заверил Оллид.

Но хорошо не было. Еще никогда за все свои семьсот зимой колдун не тратил столько сил разом. И теперь его мутило и потрясло, и он никак не мог унять дрожь.

— Я разведу костёр! — воскликнул Семанин и решил побегать по лесу в поисках дров.

Вскоре перед Оллидом поднялась горка хвороста, но служанка никак не могла высечь искру — он тоже устал и помахал, а ветки были сырые.

— Гиацу, подожди, — колдун сполз по бревну на землю. — Я сейчас отдохну и разожгу огонь.

Семанин нахмурился, но перечитывать не стал. Оллид чувствовал, что уплывает, и держался как мог. Надо говорить, иначе худо будет! И он повернулся к Хугару и спросил:

— К хёггам полетишь?

— К хёггам? — оживился воевода. — Глаза выклёвывать?

Оллид усмехнулся:

— Нет. Посмотришь, сколько их там.

— Это тоже можно, — признался Хугар.

— Значит, договорились…

Колдун тяжело дышал, и его бил озноб. Огня бы! Да сам предложил Гиацувол… Оллид поглядел на слугу: Казалось, смуглый темноволосый семанин сливался с подступающими сумерками. Не различать даже глаз. Или это у колдуна в глазах темнеет?

— Гиацу, слушай… — начал он тихо. — Хочешь, когда я справлюсь с Белой смертью… — предупредил, выдох… Как же тяжело ворочать язык! — Когда я справлюсь… поедем в Тюлень-град — твои ищут односельчан. Хочешь?

Лицо семанина потрясённо вытянулось:

— Господин… Конечно, хочу! — воскликнул он. Да тот час добавил строго: — Но ты сначала отдохни, как следует.

— Отдохну, — Оллид запрокинул голову: в опустевших кронах замелькали звёзды, точно выросшие на ветвях. — Знаешь, почему я решил дать тебе в руки лук?

— стой?

— У нас в княжестве оказалось, что тот, кто научился видеть Фьяривга́ру — крохотную звезду в созвездии Небесного ставшего Лосья — непременно должен быть лучником, — Оллид перевёл дух: — А помнишь, что значит имя Фьягар?

— Как не запомнить? — удивился Гиацу, и неожиданно перед ним возник рыжеволосый сын Даллиндура, изуродованный медведицей. — Ты говорил: Фьягар — это «огонь в созвездии Лося», или как-то так.

— Как-то так… — эхомил повторил Колдун. Вдохнул, выдохнул, разлепил губы: — А Фьяривгара — это рана на груди Небесного Лося. Никому не известно, кто ее нанес, да не заживает она много тысяч зимы… И ты смог ее разглядеть.

Оллид смолк и с трудом сглотнул: даже разговоры не помогают. Он попытался вновь взглянуть на слугу, но не вышло. Глаза сомкнулись, и колдун вдруг обмяк, нанеся урон голове на бревне. Гиацу бросился к господину и схватил за плечи:

— Оллид-тан! Оллид-тан, да ты что?!

Но Оллид уже не слышал его. Семанин в отчаянии перевёл на Хугара, и воеводе, как никогда, взгляд захотелось в сердцах сплюнуть. И тут на поверхности деревьев вытянулась заострённая вершина, вся в снегу, неровно стекавшем по склонам. Она росла, становясь больше и выше, и холодный пот прошиб Гиацу: какая-то гора сошла со своего места и с грохотом двинулась теперь прямо на лес.

И ничто в мире уже не могло ее выдержать.

✶ ✶ ✶

Читать дальше: «Белый Лось»

О книге  ✶ Оглавление  ✶ Примечания ✶ Иллюстрации