Инвентаризация теней. Глава 2. Скрип кости.
Три года назад Москва пахла не выхлопными газами и дорогим парфюмом, а остывшим кофе и страхом, въевшимся в обивку министерских кресел.
Святослав помнил тот день с четкостью, свойственной кошмарам. Кабинет генерала Курникова на Житной. Окна, выходящие на серую хмарь столицы, массивный стол из красного дерева, похожий на могильную плиту. И ручка «Parker» в его пальцах — тяжелая, холодная, словно отлитая из свинца.
— Подписывай, Свят, — голос Курникова был мягким, обволакивающим, как патока. — Сестре Вадима дадут квартиру. Ей оплатят лечение в Израиле. А ты просто исчезнешь. Для всех ты — предатель, продавший схему патрулей чеченцам. Для нас — герой, который взял на себя дерьмо всей системы.
Святослав тогда посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Дрожал воздух вокруг, искаженный невидимым напряжением. Он знал: стоит подписать этот рапорт — и майор Кострома умрет. Останется оболочка, кусок мяса с набором боевых рефлексов.
— А если я откажусь? — спросил он тогда.
Курников вздохнул и поправил запонки.
— Тогда Вадима признают виновным в хищениях посмертно. А его сестру переведут из частной клиники в районный диспансер. Ты знаешь, какие там лекарства. Мел.
Святослав подписал. Бумага скрипнула, как ломающаяся кость.
***
— Вы идете слишком быстро.
Голос Мирославы выдернул его из промозглого московского воспоминания обратно в карельскую сырость. Реальность ударила запахом прелой хвои и чавканьем болота под ногами.
Святослав остановился, не оборачиваясь. Он слышал её дыхание — рваное, сиплое. Библиотекарша, привыкшая к пыли книжных полок, держалась молодцом, но карельский лес не прощает отсутствия выносливости. Её модные ботинки, явно итальянские, превратились в комья грязи, а брюки промокли до колен.
— Мы не гуляем по Невскому, — бросил он через плечо. — Темнеет. В этих широтах «белая ночь» — понятие относительное. Через час видимость упадет до нуля, а температура — до плюс пяти. Если вы хотите замерзнуть насмерть в компании комаров — ваше право.
Она догнала его, пошатнулась, хватаясь за ствол березы. Очки она сняла, и теперь её серые глаза смотрели на него с неприкрытой злостью. В них не было мольбы, только холодный расчет загнанного зверя.
— Я не прошу нести меня на руках, — процедила она. — Я прошу учитывать, что у меня нет спецподготовки ГРУ.
— МВД, — автоматически поправил Свят. — Идите след в след. Здесь могут быть капканы. Браконьеры в этом году совсем озверели.
Это была ложь. Капканы ставил он сам. Периметр вокруг его убежища был заминирован сигнальными ракетами и ловушками, способными переломать ноги любому, кто сунется без приглашения.
Дом вынырнул из тумана внезапно. Это был не аккуратный сруб с картинки, а приземистое, тяжелое строение из потемневших от времени бревен, наполовину вросшее в холм. Окна закрыты толстыми ставнями, крыша покрыта мхом для маскировки. Крепость одиночества.
Свят толкнул дверь, которая открылась бесшумно — петли были смазаны тем же маслом, что и его «Сайга».
— Внутрь. Ничего не трогать.
Внутри пахло печным дымом, сушеными травами и оружейной смазкой. Мужской, аскетичный запах, лишенный уюта. Единственная комната была разделена на зоны: грубый стол, заваленный картами и листами бумаги, исписанными мелким почерком; узкая койка, застеленная армейским одеялом; печка-буржуйка и стеллаж с банками.
Мирослава замерла на пороге, обхватив себя руками. Её начало трясти. Адреналин, державший её на ногах последний час, уходил, уступая место гипотермии.
— Раздевайтесь, — скомандовал Свят, запирая дверь на массивный засов и опуская тяжелую перекладину.
— Что? — её зубы стучали.
— Вы мокрая. Гипотермия убивает быстрее, чем вы думаете. Сначала вам станет тепло, потом захочется спать, а потом вы не проснетесь. Снимайте всё.
Он не смотрел на нее. Подошел к печке, чиркнул спичкой, поджигая растопку. Огонь занялся неохотно, но вскоре железо начало потрескивать, наполняя комнату живым теплом.
— Я не буду... — начала она, но голос сорвался.
Святослав развернулся. В неверном свете разгорающегося огня его лицо с грубыми шрамами казалось высеченным из камня. Он подошел к ней вплотную. Она пахла болотом и тем дорогим парфюмом, который теперь казался здесь таким же чужеродным, как и она сама.
— Слушайте внимательно, гражданка Белозерская, или как вас там по паспорту сейчас, — тихо произнес он. — Мне плевать на вашу скромность. Мне плевать на ваши принципы. Но мне не плевать на то, что мне придется тащить ваш труп обратно в болото, чтобы закопать.
Он увидел, как расширились её зрачки при звуке фамилии.
— Откуда вы?..
— Библиотекарши не носят кашемировые свитера за пятьдесят тысяч, — он протянул руку и бесцеремонно потянул молнию на её куртке вниз. — И у них не бывает такой осанки. Вы держали спину ровно даже тогда, когда летели в овраг.
Она дернулась, но не отстранилась. Её пальцы, онемевшие от холода, беспомощно скользнули по пуговицам рубашки. Она не справлялась.
— Черт, — выдохнул Свят.
Он оттолкнул её руки и принялся расстегивать пуговицы сам. Его движения были быстрыми, профессиональными, лишенными малейшего намека на ласку. Так раздевают раненого перед перевязкой. Но когда мокрая ткань упала на пол, и она осталась в тонком кружевном белье, воздух в комнате сгустился.
Кожа Мирославы была бледной, почти прозрачной, покрытой сетью мурашек. Но взгляд Свята зацепился не за высокую грудь, тяжело вздымающуюся от холода и страха, и не за изгиб бедер.
Он смотрел на её правое плечо. Там, где ключица переходила в плечевой сустав, кожа была стянута уродливым, старым ожогом. След от термического воздействия. Или от пули, прошедшей по касательной и прижженной в полевых условиях.
— «Погибла три года назад при взрыве яхты в Средиземном море», — процитировал Свят, глядя на шрам. — Тело не найдено. Официальная версия — несчастный случай. Неофициальная — передел активов концерна «Север-Транс».
Мирослава перестала дрожать. Она стояла перед ним полуобнаженная, беззащитная, но в её глазах вдруг вспыхнула сталь.
— Вы не просто леший, — прошептала она. — Кто вы? Наемник? Вас прислал Корф?
— Корф? — Свят усмехнулся, но смех не коснулся глаз. — Заместитель министра? Высоко берете.
Он шагнул к ней, загоняя в пространство между собой и столом. Теперь их разделяли сантиметры. Тепло от печки уже наполняло комнату, но жар, исходящий от их тел, был другой природы. Это было электричество двух оголенных проводов, готовых замкнуть.
— Я не наемник, — он взял её за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Его пальцы были грубыми, шершавыми, но держал он её странно бережно. — Я — побочный эффект той системы, которая пыталась убить вас.
Мирослава судорожно выдохнула. Её взгляд упал на его губы, потом вернулся к глазам. Страх боролся в ней с чем-то темным, древним — инстинктом, требующим тепла и защиты любой ценой.
— Если вы знаете, кто я, — её голос упал до шепота, — значит, вы понимаете, сколько я стою.
— Вы ничего не стоите, пока мертвы, — жестко отрезал он.
Он должен был отойти. Дать ей сухую фланелевую рубашку, налить спирта и начать допрос. Но её близость, запах её мокрого тела и этот безумный, аристократический вызов в глазах сбивали прицел.
Её рука, тонкая и ледяная, коснулась его груди, прямо поверх шрама, видневшегося в расстегнутом вороте.
— Согрейте меня, — это была не просьба. Это был приказ, отданный с эшафота.
Здравый смысл Свята, тот самый внутренний голос, что три года держал его в живых, кричал: «Оттолкни её! Это ловушка!». Но тело предало его. Годы воздержания, одиночества и накопленной ярости взорвались в один момент.
Он сгреб её в охапку, прижимая к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. Её ледяная кожа обожгла его горячее тело. Мирослава вскрикнула — не от боли, а от резкого перепада температур и ощущений.
Свят подхватил её под бедра, рывком усаживая на край грубого деревянного стола, сметая на пол карты и карандаши. Бумаги разлетелись белыми птицами.
— Ты понимаешь, что делаешь? — прорычал он ей в губы, переходя на «ты». — Я не рыцарь. Я не буду нежным.
— Мне не нужна нежность, — она вцепилась пальцами в его плечи, и ногти вонзились в мышцы. — Мне нужно знать, что я всё еще жива.
Их поцелуй был похож на столкновение поездов. Никакой романтики, никакой прелюдии. Только голод, зубы и вкус крови, когда он, не рассчитав, прикусил её губу. Мирослава ответила с неожиданной страстью, выгибаясь навстречу, вжимаясь в него всем телом, ища спасения в его силе.
Святослав чувствовал каждый её изгиб, каждую дрожь. Его руки, привыкшие держать оружие, теперь изучали её тело с грубой собственнической жадностью. Он срывал с неё остатки цивилизации, превращая наследницу миллиардов в просто женщину, дрожащую в охотничьем домике на краю света.
Но даже в этот момент, когда кровь стучала в висках, а её стоны заполняли тишину избы, часть его разума оставалась холодной. Он смотрел поверх её плеча на разбросанные по полу листы своей рукописи.
На одном из них, прилипшем к мокрому сапогу Мирославы, четко виднелась фамилия: *Курников*.
Ирония судьбы была острее любого ножа. Женщина, которая стонала сейчас в его руках, была той самой причиной, по которой генерал Курников три года назад заставил его подписать тот рапорт. Деньги «Север-Транса» отмывались через министерство.
Мирослава запрокинула голову, её ногти царапнули его спину.
— Свят... — выдохнула она, и в этом звуке было больше правды, чем во всех её словах до этого.
Они были двумя обломками кораблекрушения, которых прибило друг к другу штормом. И сейчас, в этой темной, пропахшей дымом избе, они занимались не любовью. Они занимались войной с самими собой, используя тела друг друга как оружие.
И это было только начало. Потому что тормоза ей перерезали не люди Корфа. Их перерезали люди, которые знали, что она едет именно в этот лес. Именно к этому дому.
Святослав резко замер, чувствуя, как холодная игла понимания протыкает пелену страсти. Он оторвался от её губ, тяжело дыша. Мирослава смотрела на него затуманенным, пьяным взглядом.
— Что? — хрипло спросила она.
— Ты привела их, — сказал он не ей, а пустоте за окном. — Ты не сбежала. Ты — наживка.
Где-то далеко в лесу, на пределе слышимости, хрустнула ветка. Не под лапой зверя. Под армейским ботинком.
Святослав помнил тот день с четкостью, свойственной кошмарам. Кабинет генерала Курникова на Житной. Окна, выходящие на серую хмарь столицы, массивный стол из красного дерева, похожий на могильную плиту. И ручка «Parker» в его пальцах — тяжелая, холодная, словно отлитая из свинца.
— Подписывай, Свят, — голос Курникова был мягким, обволакивающим, как патока. — Сестре Вадима дадут квартиру. Ей оплатят лечение в Израиле. А ты просто исчезнешь. Для всех ты — предатель, продавший схему патрулей чеченцам. Для нас — герой, который взял на себя дерьмо всей системы.
Святослав тогда посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Дрожал воздух вокруг, искаженный невидимым напряжением. Он знал: стоит подписать этот рапорт — и майор Кострома умрет. Останется оболочка, кусок мяса с набором боевых рефлексов.
— А если я откажусь? — спросил он тогда.
Курников вздохнул и поправил запонки.
— Тогда Вадима признают виновным в хищениях посмертно. А его сестру переведут из частной клиники в районный диспансер. Ты знаешь, какие там лекарства. Мел.
Святослав подписал. Бумага скрипнула, как ломающаяся кость.
***
— Вы идете слишком быстро.
Голос Мирославы выдернул его из промозглого московского воспоминания обратно в карельскую сырость. Реальность ударила запахом прелой хвои и чавканьем болота под ногами.
Святослав остановился, не оборачиваясь. Он слышал её дыхание — рваное, сиплое. Библиотекарша, привыкшая к пыли книжных полок, держалась молодцом, но карельский лес не прощает отсутствия выносливости. Её модные ботинки, явно итальянские, превратились в комья грязи, а брюки промокли до колен.
— Мы не гуляем по Невскому, — бросил он через плечо. — Темнеет. В этих широтах «белая ночь» — понятие относительное. Через час видимость упадет до нуля, а температура — до плюс пяти. Если вы хотите замерзнуть насмерть в компании комаров — ваше право.
Она догнала его, пошатнулась, хватаясь за ствол березы. Очки она сняла, и теперь её серые глаза смотрели на него с неприкрытой злостью. В них не было мольбы, только холодный расчет загнанного зверя.
— Я не прошу нести меня на руках, — процедила она. — Я прошу учитывать, что у меня нет спецподготовки ГРУ.
— МВД, — автоматически поправил Свят. — Идите след в след. Здесь могут быть капканы. Браконьеры в этом году совсем озверели.
Это была ложь. Капканы ставил он сам. Периметр вокруг его убежища был заминирован сигнальными ракетами и ловушками, способными переломать ноги любому, кто сунется без приглашения.
Дом вынырнул из тумана внезапно. Это был не аккуратный сруб с картинки, а приземистое, тяжелое строение из потемневших от времени бревен, наполовину вросшее в холм. Окна закрыты толстыми ставнями, крыша покрыта мхом для маскировки. Крепость одиночества.
Свят толкнул дверь, которая открылась бесшумно — петли были смазаны тем же маслом, что и его «Сайга».
— Внутрь. Ничего не трогать.
Внутри пахло печным дымом, сушеными травами и оружейной смазкой. Мужской, аскетичный запах, лишенный уюта. Единственная комната была разделена на зоны: грубый стол, заваленный картами и листами бумаги, исписанными мелким почерком; узкая койка, застеленная армейским одеялом; печка-буржуйка и стеллаж с банками.
Мирослава замерла на пороге, обхватив себя руками. Её начало трясти. Адреналин, державший её на ногах последний час, уходил, уступая место гипотермии.
— Раздевайтесь, — скомандовал Свят, запирая дверь на массивный засов и опуская тяжелую перекладину.
— Что? — её зубы стучали.
— Вы мокрая. Гипотермия убивает быстрее, чем вы думаете. Сначала вам станет тепло, потом захочется спать, а потом вы не проснетесь. Снимайте всё.
Он не смотрел на нее. Подошел к печке, чиркнул спичкой, поджигая растопку. Огонь занялся неохотно, но вскоре железо начало потрескивать, наполняя комнату живым теплом.
— Я не буду... — начала она, но голос сорвался.
Святослав развернулся. В неверном свете разгорающегося огня его лицо с грубыми шрамами казалось высеченным из камня. Он подошел к ней вплотную. Она пахла болотом и тем дорогим парфюмом, который теперь казался здесь таким же чужеродным, как и она сама.
— Слушайте внимательно, гражданка Белозерская, или как вас там по паспорту сейчас, — тихо произнес он. — Мне плевать на вашу скромность. Мне плевать на ваши принципы. Но мне не плевать на то, что мне придется тащить ваш труп обратно в болото, чтобы закопать.
Он увидел, как расширились её зрачки при звуке фамилии.
— Откуда вы?..
— Библиотекарши не носят кашемировые свитера за пятьдесят тысяч, — он протянул руку и бесцеремонно потянул молнию на её куртке вниз. — И у них не бывает такой осанки. Вы держали спину ровно даже тогда, когда летели в овраг.
Она дернулась, но не отстранилась. Её пальцы, онемевшие от холода, беспомощно скользнули по пуговицам рубашки. Она не справлялась.
— Черт, — выдохнул Свят.
Он оттолкнул её руки и принялся расстегивать пуговицы сам. Его движения были быстрыми, профессиональными, лишенными малейшего намека на ласку. Так раздевают раненого перед перевязкой. Но когда мокрая ткань упала на пол, и она осталась в тонком кружевном белье, воздух в комнате сгустился.
Кожа Мирославы была бледной, почти прозрачной, покрытой сетью мурашек. Но взгляд Свята зацепился не за высокую грудь, тяжело вздымающуюся от холода и страха, и не за изгиб бедер.
Он смотрел на её правое плечо. Там, где ключица переходила в плечевой сустав, кожа была стянута уродливым, старым ожогом. След от термического воздействия. Или от пули, прошедшей по касательной и прижженной в полевых условиях.
— «Погибла три года назад при взрыве яхты в Средиземном море», — процитировал Свят, глядя на шрам. — Тело не найдено. Официальная версия — несчастный случай. Неофициальная — передел активов концерна «Север-Транс».
Мирослава перестала дрожать. Она стояла перед ним полуобнаженная, беззащитная, но в её глазах вдруг вспыхнула сталь.
— Вы не просто леший, — прошептала она. — Кто вы? Наемник? Вас прислал Корф?
— Корф? — Свят усмехнулся, но смех не коснулся глаз. — Заместитель министра? Высоко берете.
Он шагнул к ней, загоняя в пространство между собой и столом. Теперь их разделяли сантиметры. Тепло от печки уже наполняло комнату, но жар, исходящий от их тел, был другой природы. Это было электричество двух оголенных проводов, готовых замкнуть.
— Я не наемник, — он взял её за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Его пальцы были грубыми, шершавыми, но держал он её странно бережно. — Я — побочный эффект той системы, которая пыталась убить вас.
Мирослава судорожно выдохнула. Её взгляд упал на его губы, потом вернулся к глазам. Страх боролся в ней с чем-то темным, древним — инстинктом, требующим тепла и защиты любой ценой.
— Если вы знаете, кто я, — её голос упал до шепота, — значит, вы понимаете, сколько я стою.
— Вы ничего не стоите, пока мертвы, — жестко отрезал он.
Он должен был отойти. Дать ей сухую фланелевую рубашку, налить спирта и начать допрос. Но её близость, запах её мокрого тела и этот безумный, аристократический вызов в глазах сбивали прицел.
Её рука, тонкая и ледяная, коснулась его груди, прямо поверх шрама, видневшегося в расстегнутом вороте.
— Согрейте меня, — это была не просьба. Это был приказ, отданный с эшафота.
Здравый смысл Свята, тот самый внутренний голос, что три года держал его в живых, кричал: «Оттолкни её! Это ловушка!». Но тело предало его. Годы воздержания, одиночества и накопленной ярости взорвались в один момент.
Он сгреб её в охапку, прижимая к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. Её ледяная кожа обожгла его горячее тело. Мирослава вскрикнула — не от боли, а от резкого перепада температур и ощущений.
Свят подхватил её под бедра, рывком усаживая на край грубого деревянного стола, сметая на пол карты и карандаши. Бумаги разлетелись белыми птицами.
— Ты понимаешь, что делаешь? — прорычал он ей в губы, переходя на «ты». — Я не рыцарь. Я не буду нежным.
— Мне не нужна нежность, — она вцепилась пальцами в его плечи, и ногти вонзились в мышцы. — Мне нужно знать, что я всё еще жива.
Их поцелуй был похож на столкновение поездов. Никакой романтики, никакой прелюдии. Только голод, зубы и вкус крови, когда он, не рассчитав, прикусил её губу. Мирослава ответила с неожиданной страстью, выгибаясь навстречу, вжимаясь в него всем телом, ища спасения в его силе.
Святослав чувствовал каждый её изгиб, каждую дрожь. Его руки, привыкшие держать оружие, теперь изучали её тело с грубой собственнической жадностью. Он срывал с неё остатки цивилизации, превращая наследницу миллиардов в просто женщину, дрожащую в охотничьем домике на краю света.
Но даже в этот момент, когда кровь стучала в висках, а её стоны заполняли тишину избы, часть его разума оставалась холодной. Он смотрел поверх её плеча на разбросанные по полу листы своей рукописи.
На одном из них, прилипшем к мокрому сапогу Мирославы, четко виднелась фамилия: *Курников*.
Ирония судьбы была острее любого ножа. Женщина, которая стонала сейчас в его руках, была той самой причиной, по которой генерал Курников три года назад заставил его подписать тот рапорт. Деньги «Север-Транса» отмывались через министерство.
Мирослава запрокинула голову, её ногти царапнули его спину.
— Свят... — выдохнула она, и в этом звуке было больше правды, чем во всех её словах до этого.
Они были двумя обломками кораблекрушения, которых прибило друг к другу штормом. И сейчас, в этой темной, пропахшей дымом избе, они занимались не любовью. Они занимались войной с самими собой, используя тела друг друга как оружие.
И это было только начало. Потому что тормоза ей перерезали не люди Корфа. Их перерезали люди, которые знали, что она едет именно в этот лес. Именно к этому дому.
Святослав резко замер, чувствуя, как холодная игла понимания протыкает пелену страсти. Он оторвался от её губ, тяжело дыша. Мирослава смотрела на него затуманенным, пьяным взглядом.
— Что? — хрипло спросила она.
— Ты привела их, — сказал он не ей, а пустоте за окном. — Ты не сбежала. Ты — наживка.
Где-то далеко в лесу, на пределе слышимости, хрустнула ветка. Не под лапой зверя. Под армейским ботинком.
In bundle
книга
роман
эротика
рассказ
book
erotic
книжка
