9
Весна в этом году была внезапной и буйной. Зимний ветер вдруг стал пахнуть влагой и приносить иногда ощущение радости, будто где-то на соседней улице заливисто хохочет ребёнок, а до тебя долетают лишь несколько высоких нот и улыбка. Солнце постепенно пробивалось сквозь ледяной воздух, дотягиваясь сначала до человеческих лиц, а потом и до земли. Таяние снегов, думала Фэй, похоже на стремительное похудение. Безобразные серые горы уменьшаются на глазах, оставляя сначала уродливую грязь, но потом, потом почва подсыхает, очищается и цветёт. Жаль, что её тело меняется далеко не так быстро и радостно.
С первыми тёплыми днями на пороге появился Хэнк, не забывший обещания насчёт садика. Он вычистил и перекопал землю, сформировал грядки и клумбы, внёс какие-то удобрения — Фэй ничего в этом не понимала, но на помощь пришла Мария, которая сама выращивала пряные травы для своего магазина. Соседи, заметившие, что садик Жюдит оживает, потянулись с подарками, неся семена, рассаду и саженцы. И тут явилась Ленор и взялась руководить. Оказалось, что это место полно секретов, как и всё в доме Жюдит. В течение осени и зимы Фэй привыкла видеть за окном спальни безликие оснеженные деревья и кусты, но весной узнала, что сад устроен так, чтобы почти семь месяцев оставаться цветущим. Сменяли друг друга вишни, яблони, черёмуха и сирень; следом за нарциссами раскрывались крокусы, а потом тюльпаны, за летними цветами должны придти осенние. Ленор составила для Фэй безупречный план высадки и ухода, сама посеяла какие-то «полезные травки» и предупредила, когда их нужно собирать. До того момента все знания Фэй составляла фраза, прочитанная в глянцевом журнале: «секрет красивого сада сводится к своевременной замене растений», то есть, уморила кустик — купи новый, не вникая в тонкости. А теперь Фэй начинала утро, копаясь в земле, и была как никогда далека от образа прелестной садовницы с хорошенькой леечкой в руках. Поначалу не могла даже наклониться, чтобы выполоть сорняк, и порой ползала на четвереньках, тихонько радуясь, что высокий забор надёжно скрывает её от чужих глаз. Но постепенно тело приспособилось к новым нагрузкам, спина начала гнуться чуть лучше, а кровь не кидалась в голову при каждом наклоне. Фэй предполагала, что сбросила фунтов сорок, потому что ей определённо стало легче двигаться. Сердце напомнило о себе ещё дважды, всякий раз повергая Фэй в ужас. Иногда, наблюдая за зелёной стрелкой ириса или бутоном розы, Фэй испытывала горький беспомощный гнев: какого черта эти невинные цветочки, хрупкие и беззащитные, раз за разом возрождаются по весне, хищно цепляясь за жизнь. А она, Фэй, большая и сложная, уже совсем скоро сдохнет и превратится в удобрение для таких же миленьких ромашек и колокольчиков.
Её оскорбляла скорость, с которой затягиваются дыры в реальности — когда умирает человек, жизнь даже на секунду не останавливается, не притормаживает, не замечает прокола в ткани. И лист с дерева не упадёт оттого, что кто-то умер, а только от ветра. Нет зияющей раны, черноты, пустоты, ничего вообще не меняется потому, что кто-то больше не дышит. Несколько близких будут в глубоком горе, десяток знакомых всплакнут, но в целом, не больше строчки в новостях, при условии, что ты заслуживаешь хотя бы строчки. Каждый человек живёт, ощущая себя главным героем романа, тем, кто будет в книге с первой до последней страницы, и весь сюжет вертится вокруг него. И вдруг выясняется, что он такой же второстепенный персонаж, как старуха из соседнего дома, которая каждое утро выходила на балкон, чтобы полить герань в горшке, а однажды не вышла. И мир после этого не остановился и точно так же не остановится и не замрёт от горя после его смерти. Это нормально и правильно, но непередаваемо жутко, если представить, что это ты умер и над тобой тут же затянулась трясина, кишащая энергичной жизнью, сомкнулась жирная плодородная земля, готовая расцвести бессмертными цветами и травами.
Наверное, существование можно продлить чуть дольше, если кто-нибудь действительно напишет о тебе роман и заставит читателей вспоминать твои мысли и поступки, но Фэй это точно не светило.
И отдельно её возмущали хрупкость и затратность человеческого организма. Сосуд, кипящий мыслями, чувствами и талантом, непрочен, как обычная стеклянная бутылка. К чему вся грандиозная внутренняя работа в организме, живущем лишь в четыре раза дольше кошки? И это при том, что природа рациональна и не любит лишних усилий. Но человек почему-то получился избыточным, как резная китайская поделка: из цельного куска нефрита выточено кружевное яйцо, в котором кубик, в котором шар, годы труда потрачены — лишь для того, чтобы всё это однажды раскололось от неловкого движения и рассыпалось в пыль. Зачем Богу или природе нужно, чтобы женщины рожали новых людей, раз за разом зажигали в яйце, в кубике, в шаре крошечный язычок пламени, готовый угаснуть от малейшего дуновения?
В прежние времена разговоры о таких вещах служили для Фэй признаком глупости — для чего всерьёз рассуждать о бессмысленном и непоправимом, да ещё огорчаться из-за этого. Но теперь, в последний год своей жизни, она не могла не думать. Младенец не помнит, как впервые видит закат, одуванчик или котёнка, зато у Фэй был шанс запомнить свой последний раз — теперь каждый месяц и каждый цветок для неё больше не повторятся, не наступит следующий май и не расцветёт ещё одна сирень, и лепестки вишни опали навсегда.
По этому поводу она могла бы рыдать ежедневно, но вместо этого продолжала возиться с грядками, пить горький кофе в компании Эллиота, принимать клиентов и давать им дурацкие советы, которые почему-то работали, ходить на прогулки и болтать по вечерам с Шелли. Ещё одним неожиданным утешением стало общество Александра. Он присутствовал с нею рядом неизменно, но не слишком навязчиво, просто время от времени Фэй чувствовала прикосновение к щиколотке пушистого тёплого бока. Кот обозначал свою симпатию и снова исчезал в собственном измерении, но его близость прогоняла одиночество, которое было вечным проклятием Фэй.
И даже сорок четвёртый день рождения не погрузил её в привычную пучину депрессии — о нём откуда-то узнал весь город, и дверной колокольчик не умолкал, к концу дня на столе набралась целая гора подарков. Раньше она получала в основном виртуальные открытки от коллег, интернет-магазинов и своего аккаунта в google. Теперь же к ней то и дело заглядывали люди, чтобы сказать несколько добрых слов, а из прежней жизни пришло только два поздравления, от Джорджа и Розмари. Адвокат прислал картинку с котиком, а подруга — огромное письмо, целиком посвящённое её успехам. Новости действительно заслуживали подробного рассказа: во-первых, она не только покинула клуб 333, но и вернула себе шестнадцатый размер! Во-вторых, разработала уникальный метод похудения, который спасает даже безнадёжных толстух («разработала уникальный метод», Роз, с каких пор ты пишешь подруге языком коммивояжеров?). В-третьих, открыла маленький ашрам (о господи!) на острове, где-то во Флориде-Кис, и теперь приглашала Фэй приехать, чтобы изменить свою жизнь. Письмо это слишком смахивало на рекламу, чтобы принимать его всерьёз, к тому же, вечером Фэй ожидал пикник в компании друзей, и это была та жизнь, которую не хотелось менять. По случаю праздничка она даже влезла в синее платье, но решила не надевать его, отложила для Самайна, когда ещё немного похудеет. Взгляд тёмных глаз сквозь прорези маски до сих пор иногда тревожил её сны, и то, что впереди ещё одна встреча, волновало Фэй. Думать о живых мужчинах она зареклась, но Король Самайна был мифическим персонажем, так что сердце её в безопасности.
А на пикник она надела лёгкую изумрудную тунику, подаренную Эллиотом.
Может показаться, что Фэй стала до невозможности храброй, но причина этой весёлой бодрости коренилась скорее в отрицании смерти, чем в философской готовности её принять. Фэй отказывалась верить, что чуда не произойдёт, в конце концов, она же худеет. А приступы, хоть и участились, но могут отступить, если тело постепенно избавится от непосильной нагрузки.
В её надежде не было экзальтации, потому что весь мир на разные голоса шептал, говорил и кричал о жизни. И как не поверить ему, когда в яркий летний полдень среди теней от занавески ты видишь на подоконнике своей комнаты мятно-зелёный блик — точно такой лет тридцать назад отбрасывала бутыль из пузатого стекла, стоявшая на шкафчике. Она уже четверть века как разбита, и девочки той нет, и окна четырежды перекрашены, но ты смотришь на зелёную тень и не торопишься повернуть голову, чтобы понять, откуда она падает. Потому что пока ты не оглянешься, жива и бутыль, и девочка, и мама с папой, и впереди у тебя целый нетронутый июньский день и жизнь, которая может быть другой, счастливой.