— Кто я? — когда огромная фигура Радослава ответила, Михаил, задавший вопрос кто он, вздрогнул. В голосе слышался мужской баритон мужчины, и нечто женское, так вплетённое в голос, что казалось, реальность сломалась и теперь, два начала, женское и мужское, говорят об одном, — меня называли по-разному. Радослав, Мерзость, Преступник, Нуухра, Свет, Искра Первых Дней, Та, Кто Была При Словах, Да Будет. Ты так меня крепко держишь дитя, это так удивительно, так прекрасно…

​

Михаил, чьё лицо выражало весь скепсис подростка, когда услышал слова насчёт Да Будет, изменилось. Он не ожидал услышать такие слова, тем более, услышать что-то насчёт такого. А вот то что оно сказало, что он крепко держит, было из ряда вон выходящим. Михаил думал, что оно будет отвечать на вопросы, а не говорить, что вздумается, но возможно дело было в том, что он не дал ограничение насчёт того, что оно может.

​

Стоило это исправить.

​

— Тихо, — он махнул рукой, и захотевшее продолжать слова фигура Радослава замолчала. В глазах Михаила оно выглядело как огромная мужская фигура в некоем балахоне, и понимание того что сейчас перед ним стоит нечто нечеловеческое, настроение не добавляло. Он уже устал, от всего странного и хотелось лишь одного. Чего-то простого. — Ты будешь говорить, только ответы на мои вопросы, и больше ничего, поняла? Или понял?

​

— Поняли. — ответили ему два сплетённых голоса, и облегчённо вздохнув, Михаил огляделся.

​

— И убавь свой свет, — прищуриваться парень уже устал, а этот молочный свет вокруг балахона, не добавлял каких-то приятных чувств, или атмосферы. Скорее даже бесил.

​

И да, когда попросил убавить свет, он пропал полностью, что в очередной раз впечатлило Свет внутри Радослава. Часть её даже и не думала сопротивляться, будто её Естество слушалось команд, так же, как и когда-то от другого всемогущего существа. Это-то и было удивительным.

​

Михаил тем временем, оглядев Радослава более внимательно, сделал шаг вперёд, и открыв рот, сказал.

​

— Преступник, Мерзость, Свет, Да Будет. Всё это как-то слишком сложно, и мне надо сперва подумать, что спросить. Сперва, можешь сказать, на данный момент, что ты делаешь и зачем ты сделал вот это всё? Это ведь ты сделал? — Михаил поднял руку и обвёл ею всё вокруг. Стены, пол, тварей, которые застыли.

​

— Верно, это сделала я. А делаю это, чтобы оценить твою силу.

​

— Оценить силу? — парень неприятно удивился, — мне проткнули живот, я чуть не обосрался от страха, а ты говоришь, что ты, так оцениваешь, мою силу?

​

— Да, — короткий ответ спокойным голосом, не то чтобы удовлетворил парня, и он выдал своё коронное, когда слышал да с таким тоном.

​

— Пизда, а-а-а, сука, — Михаил хотел было подойти и ударить, но застыл на полушаге и развернувшись, закрыл лицо руками и начал тереть глаза, — сука-сука-сука, какого хуя, почему вся эта хрень именно со мной? Почему я не могу сейчас просто проснуться и пойти в школу? Блять! Просто полный…

​

— Потому что Слово, что проснулось в тебе подталкивает тебя его использовать и теперь он не уснёт.

​

Миша, который в этот момент проклинал реальность и всех богов которых знал, развернулся и уставился снизу-вверх на неподвижную огромную фигуру, занимающую всё пространство между полом и разбитым потолком.

​

— Что ты сейчас сказал? Повтори, — прищурившись, парень сделал шаг вперёд и навострил уши.

​

— Слово, что проснулось в тебе подталкивает тебя его использовать и теперь он не уснёт, — как марионетка, Радослав, и Свет, повторили свои слова и Михаил уставился на него, недоуменно заморгав.

​

— И что это значит? Что за Слово? Почему он не уснёт? Объясни нормально, — попросил Михаил, и в этой просьбе прорвалось что-то от восемнадцатилетнего пацана, который устал бояться и паниковать, и просто хочет уже наконец услышать хоть что-то конкретное вместо загадок.

​

Они не сразу ответили. Радослав, не знал, что имеет в виду Свет, а Свет… она сопротивлялась. Очень, сильно сопротивлялась. Но она не могла пойти против Голоса и когда она начала говорить устами мужчины, она рассказала, что знала. И что полагала в том, кто есть, Михаил.

​

— Слово было произнесено один раз, — сказала она наконец, — целиком и полностью, в Начале Всего. И в тот миг, появилось всё, что вообще существует. Появились звёзды, холодные и одинокие в своей вечности. Появилась вода, что потекла туда, где ниже, и осталась там. Появился страх, что первым пробудился в темноте между звёздами. Появилась Смерть, тихая и терпеливая Госпожа всего живого, готовая ждать сколько угодно. Появилась любовь, слепая, отчаянная, не знающая, зачем она вообще появилась. После того краткого, но бесконечного мига, Слово не смогло удержать себя целым, ведь Тот Кто Его Сказал, решил уйти и оно рассыпалось на бесчисленные осколки, ведь больше не было Того Кто Говорит. Каждый осколок стал искрой чего-то меньшего. Ангелом. Демоном. Тварью, что бродит по подвалам и жрёт заблудших. Человеком с обычной, короткой, ничем не примечательной жизнью. Ты, дитё, держишь в себе осколок, который не рассыпался до конца. Он собрался внутри тебя почти в прежнем своём виде. И от этого, в тебе живёт Слово.

​

Радослав внутри собственного застывшего тела слышал каждое слово, произнесённое его же губами, и не узнавал в них ни своего голоса, ни своей воли. Он служил этому Свету уже пару лет, и впервые за всё это время чувствовал, что существо внутри него говорит правду.

​

— Почему я, — спросил Михаил сделав ещё один шаг, и подняв руки к нему, будто хотел взять Радослава за воротник и потрясти, — почему блять не кто-то другой, почему не какой-нибудь чувак покруче, с мозгами получше моих? Нету какого-то Супермена, который справился с этим получше? Почему я? Почему выбрали меня?!

​

— Слово не выбирают, — сказала она и в её тоне, промелькнуло нечто похожее на снисходительность. Она не хотела говорить всего, но ей приходилось, ведь она не могла сопротивляться Голосу, — такое случается раз в несколько сотни тысяч лет. Иногда реже, иногда чаще. В момент рождения чистой души, и в момент его первого вдоха, осколок находит подходящий сосуд. Ты обычный человек, твоя мать, твой отец, обычные люди. Но это ничего не значит. В тот самый миг, когда ты впервые закричал, Часть Всего, решило, что именно ты будешь носителем Слово. И с этого мига, твоя жизнь не принадлежит, одному тебе, теперь ты сосуд, который хранит в себе нечто большее…

​

Слово, сказанное ею, про сосуд, ударило Михаила больнее, чем удар тварью в живот часом раньше. Он отступил на шаг назад, наткнулся пяткой на решётку, но даже не заметил этого, весь погружённый в разговор.

​

— Значит меня использовали, — прошептал он себе в колени, потому что уже сидел, обхватив их руками. Парень сам даже не заметил, как сел на землю от того что ноги дрожали, — с самого блять рождения используют, и я даже не знал.

​

— Тебя не использовали, — ответил Свет, — осколок не имеет воли, дитя, он не выбирал тебя специально из миллионов других младенцев, он просто нашёл в тебе место, куда мог поместиться. Река не выбирает своё русло из злого умысла. Она течёт туда, где ниже, и там остаётся.

​

Сравнение прозвучало мягко, почти ласково, и от этой мягкости Михаилу стало лишь хуже. Философия сейчас вот вообще была не к месту, понял он и прямого обвинения он бы вынес легче, чем такого утешения. Сказали бы ему, что он просто ошибка, а не вот это всё…

​

— И кто ещё знает об этом? — вопрос был не праздный, ведь если знала она, и они что-то хотела от него, то значит вот это Слово, точно имеет ценность. А что ценно, всегда кто-то захочет отобрать. И убить его при этом, но это уже были предположения.

​

— Твари, что напали на тебя сегодня, почуяли вечность издалека, — ответил Свет, — древние существа всегда улавливают подобное, даже глубоко спрятанное. Церковь узнала о тебе лишь сегодня, через Радослава, и теперь это знание будет взвешено и осмыслено. Но есть и другие. Организация без имени, о которой не произносится ни слова даже в самых закрытых кругах. Она собирает таких, как ты, годами. В её распоряжении есть места, куда свет не проникает вовсе, и там содержат тех, кто носит в себе осколки.

​

— Содержат зачем? — вот тут, он немного струхнул, ведь не хватало ещё всяких масонов, которые захотят его припаривать. И так, придётся убегать, после всего что здесь устроили.

​

— Изучают. Порой используют как оружие, порой просто прячут подальше от мира, чтобы осколки не нашли друг друга и не начали… складываться во что-то большее, чем их сумма.

​

Паника разлилась внутри Радослава волной и это был не его страх. Эти ощущение, были от Света, и это пугало сильнее любого ощущения, пережитого за все года вместе. Существо, видевшее рождение звёзд, боялось того, что произносилось его собственными устами.

​

Михаил поднял голову. Глаза у него были красные, плакать та он не плакал, но вот влажность в глазах иссякла где-то между первым вопросом и этим последним.

​

— Что ты хочешь от меня, — произнёс он, — расскажи мне про свои слова, ты ведь говорил, покажи свою силу, дитя. Что ты имел ввиду? Что ты хотел сделать? Ты так и не договорил этот момент.

​

Пауза перед ответом длилась дольше всех предыдущих пауз.

​

— Я… хотела… — в этот момент, Свет сопротивлялась, больше всего, — хотела…

​

Видя, как тело перед ним трясёт, Михаил нахмурился, и встав на место, приказал.

​

— Говори.

​

— Хотела… по…

​

Она сопротивлялась и тем больше она сопротивлялась, чем хуже становилось ей, ему, им двоим.

​

— ГОВОРИ!

​

Михаил уже кричал, ведь ему не нравилось, что нечто абсолютное, его голос, не работал так как надо. Ему в целом, никогда не нравилось, когда что-то идёт не так.

​

— по… по… — Свет внутри, загорался всё сильнее, используя всё больше и больше сил, что не говорить, но… она встретила не то Слово, о которым думала.

​

— Говори. — это был особенный приказ, и с рта Михаил, будто вышла видимая волна, которая прошла по всему зданию, и заставила вздрогнуть всю конструкцию. И Свет заговорила.

​

— Я хотела узнать, насколько ты силён, поглотить тебя, и увеличив свои силы отомстить заключившим меня низшим созданиям, и после, уйти из этого мира.

​

Она говорила это скороговоркой, и Михаил, в первые мгновения обрабатывал слова, не двигаясь и молча, а вот когда понял…

​

— Сука.

​

Михаил зажмурился. В голове разом завертелось слишком многое - Слово, сосуд, осколок, охота, Диана, кровь на полу торгового центра, миллион шестьсот двадцать тысяч рублей на экране компьютера, и вот эта цифра, теперь казалась ему смехотворной, вытащенной из чужой давно забытой жизни. Каждая новая фраза Света наваливалась поверх предыдущей, и от всего этого, голова начинала гудеть так, будто сквозь уши в неё заливали расплавленный свинец.

​

— Что мне теперь делать, — спросил он тихо, почти не рассчитывая на ответ.

​

— Жить, — ответила она, — пока получается.

​

— Спасибо, очень помогло, — фыркнул Михаил, и в этом фырканье прорвалась вся усталость последних часов.

​

— Тебе нужно понять ещё кое-что про организацию, прежде чем...

​

А это, она уже хотела рассказать сама.

​

— Хватит, — но парень перебил.

​

— Дитя, послушай...

​

— Хватит! — крикнул он, и от этого крика с потолка коридора посыпалась мелкая штукатурка, а где-то в дальнем конце здания лопнуло стекло с тонким протяжным звоном.

​

Свет замолчал, а Радослав внутри своего тела, который смотрел на это всё, как второй пассажир в машине, не управляющий положением, ощутил, как воздух вокруг мальчика, начал дрожать, будто сама ткань мира, пространство вокруг, держится на грани и вот-вот, всё вырвется из-под контроля.

​

Михаил же, застыл, обхватив голову руками. В голове был хаос, он прокручивал мысли которые и так, заставляли его ощущать боль, потерю. Предательство. Диана. Мысли множились быстрее, чем он мог их отпускать. Слово. Избранный. Охота. Кровь. Деньги. Квартира. Приют. Родители. Кто я. Картина маслом, которое он хотел повесить у себя в собственной квартире.

​

Его цель. Его заветная цель, купить свою квартиру. Куда она пропала? Нет. Она есть, Михаил понял, что она всё ещё есть и если не получится в родном городе, то можно попробовать в другом. Другой город, страна, Земля бесконечна, и он может быть где угодно, а с силой дарованный ему, он может быть…

​

Где угодно. Кем угодно. И он в миг хаоса, принял решение. Сперва ему нужно подчистить за собой, а после, сбежать. Он поднял взгляд на застывшую фигуру Радослава, на белые огни в глазах без зрачков и в его взгляде не читалась мольба к Богу и не угадывалась мольба к Свету. Она была обращена к самому себе, хотя он этого не понял.

​

— Забудь, — прошептал он одними губами, — весь этот разговор. С той секунды, как ты открыл рот.

​

Увы, приказ голосом, не ушёл наружу. И дело было не в ошибке, ошибок Голос Михаила не совершал никогда, он просто делал то, что должен был сделать. Радослав больше не был здесь тем, к кому можно обратиться, Свет держали слишком крепко, слишком глубоко, и в этот самый момент, тело перестало быть сосудом для чужой воли, перестало быть тем, кому можно приказать. Голос искал, к кому обратиться, кому отдать Приказ, искал хоть что-то живое рядом, и не находил никого, кроме самого Михаила. Приказ развернулся внутрь черепа Михаила и ударил прямо в его собственную память, будто вернулся домой, туда, откуда вышел, и никуда больше пойти не мог.

​

В тот же миг, как приказ дошёл до него, язык во рту, вспыхнул болью, будто кто-то поджёг его или плеснул кипятком, и Михаил закричал. Он сделал неуклюжей шаг назад, схватился за рот обеими руками и когда приказ обрёл силу, спустя секунды, парень повалился набок, а тело забилось мелкой судорогой.

​

Свет, как и Радослав, неподвижно наблюдали за этим и мужчина, скованный ужасом, впервые за всю службу, ощутил, как по неподвижной щеке, катится капля, похожая на слезу, хотя он давно забыл, как плакать. Это был Свет, и она, оплакивала потерю, ведь она знала, что теперь, они никогда не увидятся.

Она знала, что охотники уже идут за ней, и они уже близко. Тюрьма, близко.

​

— Как жаль, — прошептал Свет губами Радослава, хотя эти губы не могли пошевелиться, — он выбирает не помнить, кто он такой. Дитя, ещё не понимает, что Слово не забывает просто так, оно всегда возвращается туда, откуда прозвучало. Однажды он вспомнит, но в этот раз, спрятаться будет уже не от кого.

​

И Свет ошибалась, но этого никто не знал.

​

Тьма в разбитом коридоре стала гуще прежней. Фонарь за окном мигнул раз, другой, третий и погас совсем, оставив после себя лишь хриплое дыхание свернувшегося на полу мальчика и звук дождя, который не скрывал, звук шагов, которые доносились сквозь него.

​

Охотники прибыли, а она, не могла их спасти. Не могла даже двинуть пальцем.

​

— Как жаль.

​

***

​

Местная комната для допросов, воняла хлоркой и мокрой тряпкой, которую похоже годами не меняли. Не то чтобы я много бывал в таких местах, но могли бы ведь хотя бы тряпку поменять? Стол, который и протирали, этой тряпкой, был привинчен к полу, и между ним стояли два стула. Мой, на которым я сидел, и напротив, пустой. Краска на углах стула давно облупилась до ржавых пятен и мне казалось, что даже этот запах ржавчины, я отчётливо ощущал. В целом, я всё отчётливо ощущал и помнил, ещё бы понять, куда делся момент ночи…

​

Меня привели сюда минут двадцать назад, она захотела поговорить лично, когда поняла, что в клетке разговор не задастся и то что мои руки сковали через кольцо в столешнице, меня даже немного смешило. Ну правда, что я могу сделать своими слабыми ручонками?

​

Но вот, сижу, скованный как маньяк и разглядывая скол на противоположной стене, который напоминал собачью морду, прошло уже так минут двадцать. Похоже ещё не смогла договориться? Вот именно в этот момент мысли насчёт договориться, дверь слева открылась.

​

Давно её не видел, а она всё такая же дылда. Да и стиль свой не поменяла. В тёмно-синем костюме, и с волосами, скрученными в хвост, да так, что кожа на висках казалось натянутой на череп. Да-а, фотки, которые показывала мне Диана, гордясь тем, что мать выступает в эфире чаще, чем министры выходят к прессе, не передавали весь флёр ауры этой дамочки. Виктория Соколовская, была не просто журналисткой, о-о, нет-нет, её связей хватало чтобы половину городской администрации уволить к чертям, если ей что-то не понравилось, и вот такая дамочка пришла ко мне.

​

Стоило ли удивляться её первым словам? Думаю, нет.

​

— Ты знаешь кто, — сообщила она мне известный факт, на что я успел только кивнуть, как она резко продолжила, — и знаешь почему я здесь, и мне хотелось бы понять одно.

​

Горло сжалось, будто бы решило именно сейчас сказать что-то, а я только успевал кивать.

​

— Моя дочь, уже третий день, как просыпается посреди ночи, и с ужасом кричит, говоря твоё имя, Михаил, — она говорила всё это ровным голосом, но я слышал дрожь, которая умело скрывалась, отточенная годами прямых эфиров, — знаешь, что ей снится? Пальцы. Пальцы мать его, Михаил, ей снятся кошмары где повсюду кровь, она просыпается, видя на потолке собственный комнаты разводы, которых блять нет! Ты сука хоть понимаешь, что натворил? Что ты похерил со своей хуйней? А?

​

Я открыл рот, желая сказать - я не хотел этого, я сам не до конца понимаю, что произошло и происходит, поверьте мне, пожалуйста, я ведь люблю её, люблю вашу дочь и никогда бы не причинил ей вреда специально.

​

Да только вот… язык обожгло так, будто на него положили раскалённый уголь прямо с решётки мангала. Блять!

​

— А-а-х, — вырвалось у меня вместо слов, и вместе со стулом я дёрнулся назад, насколько позволяли наручники.

​

Соколовская нахмурилась, увидев, как я закрыл глаза, и когда открыл, она уже наклонилась вперёд через стол, приблизив лицо ко мне.

​

— Что с тобой происходит?

​

Замотав головой, я зажмурился и попробовал снова, тише, почти шёпотом, надеясь, что тихий звук обманет что-то там, внутри моей глотки.

​

— Я...

​

Боль прошла по языку от корня до самого кончика, острее прежней вспышки, и я замычал, ткнул пальцем себе в открытый рот, надеясь, что она хотя бы отчасти поймёт то, что уже однажды поняла Майор в клетке подвала.

​

— Ты что, издеваешься надо мной? — её голос стал жёстче, а сама она ударила по столу ладонью и по папке, заставив меня вздрогнуть, — сидишь тут в наручниках, сделав мою дочь снова нестабильной, и изображаешь немого? Моя дочь опять лежит на успокоительных! Она снова, говорит странные вещи! А следователь сука путается в показаниях, как и свидетели, а полиция несёт мне какую-то чушь про взрывы без причин! Ты сука устроил тут цирк, и все тебе подыгрывают, но я не поверю тебе! Твой цирковой номер, не запудрит мне мозги, Михаил, так и знай!

Она вытянула палец пристав с места, и начала тыкать острым ногтем мне в грудь, на что я попытался закрыться и что-то сказать, мотая головой.

​

— Н…

​

Одна буква, а мой язык так обожгло, что я упал почти всем лицом на стол, заставив её отпрянуть, а пока пытался прийти в себя, от удара лба и железо, мать Дианы продолжила говорить.

​

— Все твои игры, меня не впечатляют. Я видела и похуже номера, видела людей, которые изображали психов, хотя они были нормальными, и всех их, я насквозь видела. Как и тебя Михаил.

​

Когда поднял голову, в её глазах я увидел презрение, смешенное с отвращением. Думаю, она была точно уверена, что перед ней сидит, маленький притворщик, который так хочет выиграть время, и сделать себе защиту. Но как мне до неё донести что я не тот, кем она меня выставляет? Написать? Но кто мне даст карандаш? Я ведь могу попытаться ранить кого-то… поздно понял, слишком поздно.

​

Попытался показать ей бумагу и карандаш, но именно в этот момент, она отвернулась.

​

— Хорошо, — бросила она, фыркнув, — молчи сколько влезет. Плевать. Твои оправдания никому не сдались. Правда выплывет наружу и без тебя.

​

Она резко поднялась, убирая под мышку нетронутую папку, с которой та зашла.

​

— Я переверну весь этот город вверх дном. Людей для этого у меня наберётся достаточно, они просмотрят все записи, всплывёт любой чек из телефона. Я лично посмотрю все камеры за тот день, всё что ты делал. Всё узнаю. Узнаю и что ты сделал с моей дочерью, понял, Серафимов? Я узнаю всё, пусть даже половину этого здания подпалят дотла. Мне плевать, но ради дочери, я готова на всё.

​

Я всё мычал, пытаясь ей показать ручки или карандаш, но она даже не смотрела на меня. Ну посмотри на меня!

​

Даже не двинув головой в мою сторону, она ушла, не хлопнув дверью и оставив её открытой, что заставило меня опустить голову к столу. Сука. Я остался сидеть, пока пузатый полицейский, опасливо ища глазами женщину, не забрал меня. Но мне было всё равно, в голове крутились вопросы.

​

Что было той ночью. Почему мой язык горит. Почему я не помню ничего. Что-то ведь произошло тогда, что-то важное, я смутно помню боль, смутно помню, как говорил с майоршей, которая сейчас выглядит как обычный человек и которая точно не помнит ничего такого. Но что-то было, тогда, это точно. Если бы я только мог понять, что, возможно тогда, может быть хоть взгляд смог бы изменить. Диана…

​

Ей плохо. И я ничего не могу сделать.

​

С этой мыслью, дни потянулись вперёд. Они были почти одинаковые, будто кто-то решил печатать их по одному шаблону, лишь иногда, меняя дату в углу документа.

​

Утро каждый день начиналось, с звука шагов в коридоре ко мне, и дальше был лязг замка, и меня уводили. Меня даже не кормили по утрам, нет, тащили в допросную и там, меня опрашивали. Следователи менялись через раз, а иногда и даже чаще, за день могло быть двое, и это меня немного веселило.

​

Первым в памяти остался мужчина с седой щетиной. Заполняя протокол, он непрерывно сбивался и путался, так что его имя, то Игорь Петрович или, может, Петр Игоревич, вылетело у меня из головы. Нормальный мужик, ещё бы не курил как паровоз. Каждый раз, серый едкий дым медленно плыл от его сигареты к забитой вентиляционной решётке и пепел стряхивался прямо в пустую жестянку на столе слева от него. Левый глаз у меня на второй день, уже слезился от каждой затяжки, пусть воздух у стола и оставался немного чистым.

​

Слово давалось ему тяжело. То ли жир мешал, то ли лень. Вопросы вытягивались с долгими, тяжёлыми паузами, словно сама повисшая тишина должна была выбить из меня признание. Хотя ничего не было и на второй день, он понял, как со мной общаться.

​

Говорю же, нормальный мужик.

​

— Можешь просто кивнуть на правильные слова, — произнёс он в какой-то момент и снова затянулся, — лифт был не пуст, там были люди, ты зашёл туда с подругой. Кивни.

​

Я кивнул.

​

— Вслед за тобой вошли шестеро. Кивни.

​

Я снова кивнул.

​

— Один схватил тебя. Другие схватили подругу ушли. Скоро все они были мертвы. И минуты не прошло после твоих шагов из-за колонны. Кивни.

​

Я снова кивал, потому что отрицать очевидное было бы глупо даже мычанием.

​

— А как они умерли, — спрашивал он, наклоняясь ближе, уже который раз, — вот тут кивать бесполезно, тут нужны слова.

​

Я как всегда открывал рот. И как всегда, огонь проходил по языку раньше, чем успевал сложиться хоть один звук, и я захлопывал челюсти, мотал головой, разводил руками, показывая жестами что-то вроде взрыва.

​

— Взорвались сами по себе, — хмыкал следователь, — ну конечно. Так бывает. Да?

​

Ни листа, ни карандаша или ручки, мне не давали. Причин, я не понимал. И это бесило, ведь похоже, тут было чьё-то влияние и это влияние решило, что мне не надо шанса на объяснение. Суки.

​

Следом за мужиком, появилась женщина. Было ещё несколько других, но она запомнилась, как и её внешность. Очки, с тонкой позолоченной оправой, были такими дорогими на вид, что у меня возник вопрос, какого она тут делает и кто она вообще. Да и одежда на ней была не из дешёвых. Представилась Марией Дмитриевной, и говорила она всегда мягко, по-матерински, приносила с собой каждый раз чай и сладости.

​

— Тебе тяжело, я понимаю, — говорила она, подвигая печенье ко мне через стол, — хочешь, я буду задавать простые вопросы, а ты просто моргай? Один раз да, два раза нет.

​

Да конечно, я пробовал. Знаком с Дианой, был ли в торговом центре, живу ли в приюте, на верхнем районе города и я убил ли этих людей. Один раз, один раз, один раз, и один раз. Но стоило вопросу коснуться того, что произошло в лифте или в момент взрыва, моргание переставало помогать, Мария Дмитриевна начинала уточнять формулировки, а любая попытка ответить словом обжигала язык так, что я хватался за щёки и мычал сквозь стиснутые зубы.

​

— Ты боишься говорить, — сказала она тогда, откладывая ручку, — заблокировал сам себе эту возможность. Это психологическая травма, я вижу это по твоим глазам. Тебе… нужен психиатр, а не тюрьма.

​

Она это говорила похоже кому-то точно не мне, и от этого становилось только хуже. Я не понимал, что происходит, как проходит следствие и что вообще будет со мной. Психиатр пришёл через два дня после этого разговора. Невысокий мужчина с блокнотом в клетчатую линию представился коротко, одной фамилией, которую я тут же забыл. Он спрашивал про детство, про приют, про отношения с воспитателями, а про Диану… отдельным блоком вопросов, растянутым на добрых полчаса.

​

— Вы ведь испытывали к ней романтические чувства, — спрашивал он, глядя не на меня, а в свой блокнот, — и испытываете?

​

Я пожимал плечами.

​

— Это не ответ на вопрос, молодой человек.

​

Я снова пожимал плечами, потому что честный ответ означал бы открыть рот, а открыть рот означало устроить себе очередную маленькую пытку прямо посреди допросной.

​

— Хорошо, — вздыхал психиатр, делая пометку в блокноте, — запишем как избегание темы.

​

Приходил ещё техник с диктофоном и микрофоном на длинной штанге, просил произнести хоть одно слово для записи голоса, любое, даже собственное имя подошло бы. Я открывал рот. Каждый раз, в ту секунду, когда воздух в лёгких начинал складываться в звук, язык вспыхивал огнём от корня до кончика, и я захлопывал челюсти, мотал головой, тыкал пальцем в горло, показывая жестами то, чего не мог произнести вслух.

​

— Ладно, — сказал техник сворачивая провода и технику, который похоже являлся одновременно и следователем, — отказ от дачи образца голоса. Твоё право конечно парень, но следствию это не понравится.

​

Экспертизы шли своим чередом, а я узнавал о них обрывками, иногда через приоткрытую дверь камеры, иногда через короткие фразы конвоиров, переговаривающихся между собой в коридоре, будто меня там не было вовсе. ДНК под ногтями шестерых мужчин совпала с моей. Отпечатки на дверном косяке лифта совпали с моими. Запись с камер с этажа показала, как я вхожу в кадр за колонной и через минуту оказываюсь стоящим среди того, что осталось от людей. Свидетельские показания продавцов из соседних магазинов подтвердили, что они слышали крик и видели меня стоящим над телами с руками в крови.

​

В общем, виновен. И каким-то макаром, доказательств появлялось всё больше и больше. Нутром, я ощущал, как против меня с каждым днём неотвратимо возводилась стена, и новые кирпичи ложились один за другим. И что делал я? Лежал на жёсткой койке камеры и взгляд сам собой упирался в угол потолка. Там расплывалось тёмное пятно протечки, до боли похожее на птицу, и каждый раз, смотря на неё, в памяти прокручивалась та ночь и разрушенное здание полиции.

​

Воспоминания обрывались в одной точке. Словно из ленты киноплёнки аккуратно вырезали фрагмент, а края соединили без единого видимого шва. Ещё бы эти аналогии чем-то помогли…

​

Из всего этого выхватывались лишь две детали. В памяти остался тёмный коридор и ослепивший глаза свет. Дальше пролегала ровная, глухая пустота, напоминающая погасший экран, и в этой тьме не было ни единого зацепа для пальцев.

​

Я падал, всё ниже, а каких-либо спасаний в этой тьме не было.

​

В какой-то момент, непонятно с начал следствия сколько прошло, появился Дмитрий Яковлевич. И не то чтобы, этот невысокий, лысоватый мужчина в костюме больше него самого, мог бы дать мне надежду. Но была какая-то надежда. Была.

​

Да вот только, когда он сел напротив в допросной, разложил веером свои бесполезные бумажки, и посмотрел на меня поверх очков, сползающих с его кончика носа, мне уже многое стало понятно. Мно-о-о-гое.

​

— Меня назначили вашим защитником, — его взгляд говорил сам за себя, а сухой голос, говоривший строго по инструкции, добавлял гвоздь в крышку гроба моей надежды, — надеюсь, вы осознаете, серьёзность вашего положения и будете мне помогать, защитить вас.

​

Я на это кивнул, и в тот момент, наверное, улыбался. Наверное, ведь память в последнее время была ни к черту.

​

— Хорошо. Расскажите своими словами, что произошло в лифте и на восьмом этаже торгового центра.

​

Словами, тогда подумал я. Словами. Меня лицом ткнули в мою слабость, а после… я всех убил. Наверное, так бы сказал, да только вот язык не позволил. Зажмурился, когда попробовал открыть рот и да, в тот момент, ничего не изменилось.

​

Несколько секунд Дмитрий Яковлевич смотрел на меня в полной тишине, потом вздохнул, и в этом вздохе было ровно то, чего я и ожидал ещё до его прихода в этот кабинет.

​

— Понятно, — сказал он, — ваше молчание тоже позиция защиты, хотя при таких обвинениях это худшая из возможных позиций, какую вообще можно придумать.

​

С этими словами он тогда ушёл и в последующие недели он приходил ещё несколько раз, каждый раз с новыми бумагами, и новыми вопросами. Про мотив, про отношения с погибшими, про финансовое положение, и каждый раз получал в ответ моё мычание и разведённые руки. Однажды он принёс лист бумаги и ручку, попросив написать хотя бы то, что я не мог произнести вслух.

​

И эта была великая удача, ведь я мог передать всё что хотел.

​

Но как я только взял ручку, как только вывел рукой первую букву имени Дианы, вертикальную палочку с завитком, на середине этой буквы, мою руку пронзило той же самой болью, что и язык, только глубже, будто ударило по костям и ручка упала с руки, на стол, с тихим стуком, после которого я застыл.

​

Это невозможно. Нет-нет-нет. Дмитрий Яковлевич нахмурившись подобрал её, покрутил в пальцах, после передав в мои дрожащие руки, сказал.

​

— Вы, будете писать?

​

Я попробовал ещё раз. И когда мою руку пронзило болью ещё раз, в голове загудела кровь, а сердце застучало. Ручка улетела вбок, а сам я, замычал, пытаясь хоть что-то сделать. Это было невозможно, мне не давали объясниться, просто не давали. Дмитрий Яковлевич тогда молча подобрал ручку с пола, снова покрутил в пальцах, а после убрал во внутренний карман пиджака. С того дня бумагу он приносить перестал вовсе.

​

Была ли это проблемой? Была. Но была другая. Диана. Я спрашивал жестами, позвать мне её, рисовал пальцами в воздухе её имя, и как-то пытался воззвать конвоиров или любых других людей вокруг меня, чтобы они позвали её ко мне, но все вокруг молча качали головами или делали вид, что не понимают меня.

​

Даже адвокат, не согласился, хотя точно понял меня. Тварь.

​

Однажды, в одной из ночей, когда на улице шёл дождь, а я смотрел, лёжа на койке, на пятно в потолке которая набухало влагой, я пытался вспомнить хоть что-то. Может слова, может действия. Запахи или ощущения. Но ничего, кроме огромный фигуры, стоявшей в разрушенном коридоре, и смутное ощущение тепла в голове, и голоса, который что-то расстроено говорил. А потом кричал. Попытки вспомнить боли не вызывали, но вот натыкаться в ничто, бесило. В памяти, будто ничего не было, кроме пустоты, и от этого становилось тошно.

​

Так прошли недели. Доказательства легли в толстые папки с номерами дел на обложках, папки легли на стол судьи, и однажды утром меня разбудили раньше обычного, дали чистую рубашку взамен робы и сказали, что сегодня заседание.

​

А после мне вынесли приговор. И я попал в тюрьму до конца своей жизни.

​

Или нет. Ведь сперва, надо было кое-что осознать. Хотя было очень сложно и честно говоря, в первые мгновения, не верилось. Чесотка ведь вернулась, а боль… боль на языке пропала. И я снова мог говорить.

​

***