Я ожидал чего угодно. Стол с ремнями, крокодила или слона, пять автоматов, направленных мне в лицо или хотя бы мужика с клыками, да даже, было бы прекрасно увидеть того, кто придумал эту белую комнату. Вошёл бы, показал бы своё личико так сказать, о-о-о, мне бы нашлось что сказать этому человеку. Через кляп на лице, со слюнями и языком, который еле двигался, всё равно. Но, платформа выехала из-под пола, доехала до уровня моих ног, что-то там щёлкнуло и встало, а на всей этой хрени, был… кролик.

Ага, я тоже удивился, чёрный, мать его, кролик, размером с хорошую такую жирную кошку, сидел передо мной. Только чёрный, это было ещё приуменьшением, шерсть у этого создания, была такая густая, что белый свет стен тонул в этой штуке без каких-либо остатков и бликов, и со стороны, казалось, будто на платформе сидит чёрная дырка в пространство в форме кролика. И эта форма двигалась, уши торчали вверх, колыхаясь, нос дёргался, и оно ещё что-то жевало. Жевал воздух совсем как кролики в зоопарке на школьной экскурсии, только те - морковку, и от них никто не пытался забиться в угол.

А да, маленький нюансик который все забыли. Мне было до усрачки страшно, сердце ушло в пятки, и я реально, ощутил, как оно словно сползает по рёбрам куда-то вниз, стукается о желудок и в целом, сердечко то моё, осталось где-то в области колен и там и осталось. В голове громко застучала, наверняка кровь, и будто свет который шёл из стен, стал ещё сильнее. Миша-Миша-Миша, что с тобой? Почему? Это же мать его кролик, Миша, с хрена ли тебе страшно? Ты видел, как шестеро здоровых мужиков превращаются в фарш, а тут ёбаный пушистый кролик.

Разумом думал я так, матеря себя и этого кролика, но ноги считали, как бы иначе. Они задрожали, колени начали стучать друг о друга, и я шагнул назад, потом ещё, левая пятка почему-то зацепилась за правую и я сел на жопу. Точнее, я упал на пол, руки за спиной подвернулись под меня, и наручники впились в запястья, на что я замычал, а копчик отозвался такой болью, что из глаза потекли слёзы. Из-под кляпа вырвалось глухое м-ф!, и это, сука, был самый жалкий звук в моей жизни.

А потом, кролик повернул голову и боль отодвинулась на второй план. Его голова, медленно двигалась, дольше, чем позволяет кроличья шея и один глаз упёрся в меня, а потом и второй, и тут, я вспомнил, что глаза у кроликов, настоящих кроликов, как бы находятся по бокам головы и смотреть прямо, они не могут. Эта тварина, смотрела прямо, и глаза, у него почему-то были будто бы мокрые, не знаю, как я понял это в тьме, но они были такие черные, такие глубокие, и такие печальные…

Я увидел себя, в этих мокрых глазах, маленького, жалкого, себя который дрожал и почему-то, этот вид заставил меня прийти в себя. На краткое мгновение, весь страх, который внушала эта тварь, будто пропал, и я нахмурился. Но я конечно не успел ничего сделать, даже встать, ведь я услышал голос.

Рот у кролика понятнее дело не двигался, но голос раздавался, и он был не один. Из крохотной глотки выходило несколько голосов и говорило оно хором, мужчиной, старухой, ребёнком и там было ещё что-то, что я не смог разобрать. Они говорили, оно говорило, слова на языке, который я не понимал, ни звука не понимал.

Они были длинные, округлые в середине и с рокотом в концовке, оно будто бы говорило - мах-а-а-ра-а-ага… От этого звука, заныли зубы и зачесались дёсны, и самое паршивое, было то что эти голоса, были вежливые. Слова, были вежливые. Со мной будто сюсюкались и о чём-то спрашивали, даже ждали ответа, но я сидел и не понимал ничего.

— М-м-м… — замычал я, и в этом мычании не осталось ни капли разумности. Я просто хотел чтобы оно замолчало, не говорило ничего, не было рядом, не говорило, закрыло рот, — М-м-м!

Закрой рот!

Закрой рот!

Закрой рот!

Закрой рот!

Закрой рот!

Закрой рот!

ЗАКРОЙ РОТ!

Мои глаза будто бы вышли из орбит, голова потяжелела, и в какой-то момент, края зрения потемнели. Белые стены, их свет, пополз к центру моего зрения, и последним, что я запомнил, были два чёрных провала, которые смотрели на меня с голодным интересом, будто бы эта тварь, хотела меня попробовать и сожрать.

Последней моей разумной мыслью, перед тьмой, была догадка насчёт реакции Дианы. Она точно поржала бы с меня, сказав - Миша, ты чё, тебя вырубил кролик? Ага, кролик…

***

Каша, манная, с комками и на воде. Почему эта каша? Я этот запах знал лучше всего, даже лучше, чем запах собственных рук. Где я? Почему голова чугунная? Почему глаза болят? Заморгал, поняв, что вижу серый свет, линолеум в жёлтых разводах и батарея под окном, на которую я опирался чтобы согреться.

Это… приют, мне шесть лет и определил я это по росту, и по тому, что на мне была вязаная кофта, которая колола шею, да так сильно, что хотелось сжечь эту кофту вместе с кожей. Я так и сделал, ну кроме кожи, в тот год, когда мне дали эту кофту, одел только один раз и я помнил тот день. Хорошо помнил.

Нас по росту построили у стены, нас было десять, мальчики слева, девочки справа и воспитательница, Тамара Ивановна, с красными от стирки руками, ходила вдоль шеренги, поправляла воротнички и шептала.

— А ну выпрямились, улыбаемся, Кирюша, убери палец из носа, Миша, не горбись, ты же не старичок.

Она была доброй женщиной, и даже сейчас, её улыбка для меня была одной из самых добрых вещей, в те года, которые я запомнил. Жаль, она умерла, не сумев вылечиться.

Или у неё не было денег, чтобы получить себе выходной? Купить здоровье в виде таблеток? Жизнь?

— А если они не захотят? — спросил я тонким, писклявым голосом, который был мне чужд.

— Захотят Миш, захотят, — она улыбнулась, показав пальцами на своё лицо, — ты только улыбайся, пусть видят, какой ты хороший мальчик.

Да-а, я помнил, как тренировал улыбку перед зеркалом в туалете, целых три дня, пока щеки не начал дрожать, и тогда, то есть сейчас, на моём лице держалась улыбка, которую я никак не мог изменить. Она была словно тяжёлый ящик, на моих дрожащих руках и мне хотелось отпустить его, отпустить эту улыбку, перестать улыбаться, но я не мог. Я был должен, должен улыбаться, должен получить одобрение.

Когда дверь открылась, я самую малость струсил, спина покрылась холодным потом, а руки задрожали. Но улыбка была, она держалась и мне хотелось, чтобы её оценили по праву. Вошли тогда двое, я помню двое, почему голова трещит, женщина в светлом пальто, пахнущая чем-то сладким и цветочным, и мужчина, с большими руками, которые он всё время не знал куда деть, то в карманы прятал, то сжимал в кулаки.

Они шли, вдоль нашей шеренги, медленной походкой и каждый их шаг, отдавался у меня в животе. Сперва, они остановились у Кирилла, потом, у девчонки с бантом на шее, имя я уже её забыл, и после, женщина присела передо мной на корточки, и я увидел её глаза. Я помнил только глаза, её лица я не помнил, но глаза… они были серые, такие добрые, они улыбались и мне захотелось зареветь прямо там, потому что мне тогда показалось, что вот оно, вот сейчас, меня выберут, меня возьмут, я…

— Какой серьёзный, — сказала она тогда, заставив меня замереть.

— Тощий, — мужчина наклонился над её плечом и почесал затылок, — болеет?

— Нет-нет, — Тамара Ивановна мгновенно подлетела, — просто худенький, ест хорошо, Миша, мальчик он тихий, спокойный.

— Нам бы покрепче, — сказал мужчина хмыкнув, — у нас дом у гор, там ветры сильные, болеть нельзя.

Я помнил то чувство. Помнил, как мне было обидно, как хотелось сказать нет, я могу, я всё выдержу. Но я ничего не сделал. Не мог. Ни тогда, ни сейчас. Женщина лишь вздохнула, погладила меня по голове и встала. Кирюшу они забрали через минуту. И почему я запомнил его имя? Он был круглый, румяный, ел за двоих, и да, прямо на пороге, он оглянулся и показал мне язык. Вот почему.

А я продолжал улыбаться. Улыбка не слезала, будто приклеенная, и Тамара Ивановна потрепала меня по плечу, сказав - молодец, Миша, ты стойкий солдат. Солдат. Стойкий? Нет-нет, я не был стойким, я не был солдатом, я был ребёнком, которого не взяли.

Который ощущал пустоту.

В следующий миг, всё изменилось, не успел заметить, как прошло время и нас снова построили у стенки, и я снова грелся об батарею. Снова запах каши, снова слова Тамары Ивановны, только я стал чуть выше, и стулья вокруг доходили мне до груди. Тогда, была другая пара, моложе, с фотоаппаратом, который я запомнил, потому что он был явно дорогим, и всё повторилось слово в слово. Будто бы специально. Тощий, крепче, мы ещё подумаем.

И так каждый раз. С каждым кругом, я становился выше, одежда становилось уже, рукава ползли к локтям, а шеренга вокруг, редела, и ребята уходили, каждый раз, каждый раз, каждый раз, и вот, в какой-то момент, я остался один. Стоял, у стены, длинный как жердь и в спортивке, которая мне была мала, и которая трещала по швам, ведь она была для двенадцатилетки, а мне уже тогда было семнадцать.

И заходившее люди через эту проклятую дверь, обходили меня как фонарный столб, будто я ничто. Будто я, пустое место. Но самое резкое, что я ведь улыбался. Столько лет прошло, женщина которая мне показало её, давно была мертва, но я не переставал так улыбаться, щеки держали эту улыбку даже во сне, перед этими днями и перестать я не мог.

Почему? Почему приют, как магазин, задавался я вопросом, только вот ценник не вешают, лишь выбирают, что покрепче и покрасивее, а остальное стоит на полке, пока не испортится.

На последнем моменте этого кошмара, который я старался всеми силами забыть, я заметил кролика, который стоял в дверях. Он смотрел на меня и будто бы ждал. Чего?

Вокруг всё переменилось, и самого перехода, как и того что он был, я не заметил. Я лишь был собой, маленьким собой который ощущал хлорку, который боялся и у которого дрожали ноги. Это был туалет на втором этаже, вокруг был кафель, весь в трещинах и разводах, и я слышал капающий кран. Мне тогда было двенадцать, а Ренату, которого я боялся, было пятнадцать и он, как я помнил, отращивал свои мерзкие усы, чтобы выглядеть старше.

Тупой идиот, думал, что усы, это признак старшинства. Но он и вправду был старше меня, сильнее, и тогда, он держал мою тетрадь с рисунками, с отвращением на лице, будто держал дохлую мышь. Его прихлебатели, Гоша и Тёма, держали меня за руки, заведя их за спину и эти двое, вроде бы были нормальные, до этого всего…

— Ангелочек-к-к-к, — протянул Ренат, — Серафимов-в-в-в. А где твои крылышки? Покажи, мы проверим.

Он улыбался, и его мерзотные шутки, поддерживали оба парня что держали меня, хотя я думаю, они просто боялись его.

— Отдай, — да-а, всегда говорил отдай, будто слово могло что-то изменить…

— А то что? Пожалуешься? — он раскрыл тетрадь на странице, где был нарисован ночной приют, с горящим окном на третьем этаже, — не думаю Серафимов, всем плевать на тебя. Впрочем, как и на меня. О, как красиво. Тёма, красиво же?

— Красиво, — заржал Тёма, будто услышал самую лучшую шутку на свете. Трус.

А потом, прямо перед глазами, бумага, на которую я копил неделю, порвалась с долгим тихим звуком. Один лист, второй. Ренат рвал аккуратно, пополам, потом ещё пополам, и клочки падали в раковину, где капал кран, и крошечные кусочки моего приюта намокали и темнели.

Мне тогда была даже не обидна за саму тетрадь, а за этот рисунок. Я словно хотел защитить именно приют, дом, мой дом. Я дёрнулся изо всех сил, но весил я тогда килограммов тридцать пять, а Гоша держал меня одной рукой, и от этого было обиднее, чем от самих рук. Ноги словно налились киселём, и в какой-то момент, пнул Рената, попал в голень, на что он просто хмыкнул, и на этом моя битва закончилась.

Но дверь распахнулась, и влетела Диана с портфелем, раскрутила его над головой за ремень и врезала Тёме по уху, на что тот присел. Ей было одиннадцать, и весила она меньше меня, но тогда, мне казалось, что она всё может.

— Отпустите его, придурки! Я всё расскажу! Гаврилычу скажу!

— Сука, — Ренат увернувшись от удара по лицу, толкнул её ладонью в лоб, и она села на кафель, нижняя губа у неё лопнула и закапала красным на пол.

Когда я увидел кровь, тело вдруг стало лёгким и злым, и я понял, что сейчас что-то сделаю. Что именно, не знал, благо, сделать не успел.

— А ну встал! — подзатыльник Тёме, — все встали, тупые сопляки!

Это был Гаврилыч, наш воспитатель, бывший военный, вошёл как танк и за шиворот вытащил нас всех в коридор, и Рената, и Тёму, и Гошу, и меня, и Диану, которая кричала, что она за справедливость. Но мужчине было плевать, он сказал - всех в угол, на час. Гаврилыч не выяснял, кто кого бил, виноваты были все одинаково, так проще.

Угол находился в конце коридора, под лестницей. Там я насчитал на стене тридцать две плитки и три трещины. Диана стояла рядом, прижимала рукав к губе и шмыгала носом. Пацаны были в другой стороне.

— Ты чего не дрался? — вдруг спросила она.

— Дрался ведь, — я возмущённо поднял бровь.

— Ты махал руками, — она показала, как именно, и вдруг, мне стало смешно. Словно мартышка у которой забрали банан, так я подумал, тогда.

— Это называется драться.

— Это называется махать, — она посмотрела на рукав, где расплывалось красное пятно. — Обидно, но, когда-нибудь я уеду отсюда. Посмотрю на весь город сверху, на все страны. И тебя кстати возьму.

— Меня не возьмут, я тощий, — уже тогда, я понимал что-то, что не мог полностью сформировать.

— Тогда я сама тебя возьму. Под мышку.

Она показала язык, я засмеялся, и внутри всё отпустило. Этот разговор я помнил лучше таблицы умножения. Особенно про мышку.

Вдруг, я заметил, что рядом с нами в углу стоял кролик, лицом к стене, будто нашкодил. Белый такой, плюшевый. Почему он тут? Его ведь туда никто не ставил.

Миг, коридор вокруг вытянулся, Диана, как и кролик исчезли, бетон сменил привычные плитки, и пальцы сжали новенький, холодный ключ с биркой. Свежая краска на площадке девятого этажа перемешивалась с запахом чужого борща и в том, что квартира принадлежит мне, сомнений не оставалось. Моя. Мой дом. Замок щёлкнул под нажимом ключа, дверь подалась …

И открыла склад на третьем этаже приюта. Матрас, лампочка на проводе, свечение компьютера в углу, на моем кресле сидел директор и, закинув ногу на ногу, водил пальцем по экрану с моим счётчиком.

— Десять тысяч в месяц, Серафимов, — произнёс он, не двигая головы, — это мало, начиная с этого, пятнадцать. Цены растут.

Телефон каким-то макаром оказался у меня в руке и не раздумывая, я протянул экраном вперёд:

— У меня миллион шестьсот на счёту. Смотрите.

— Смотрю, но там ведь ничего нет.

Он даже не повернул головы, а я, посмотрев на экран, понял, что по экрану устремились цифры. Пятьсот девяносто девять тысяч, пятьсот девяносто восемь, всё быстрее, словно незакрытый счётчик в такси. Мои деньги пропадали. Я безуспешно тыкал пальцем в стекло, и через пару секунд, на месте миллиона вспыхнул красный ноль, а затем и минус, который всё продолжал набирать оборот счёта.

— Проценты по кредиту за компьютер, — напомнил директор, — надеялся нарисовать себе дом?

— Я работал, — почему я ему объяснял? Почему он спрашивает? Что он говорит?

— Рисовать задницы, это не работа, жизнь прошла мимо Михаил, пока ты тут сидел. А теперь, освободи помещение.

— Нет, я…

— Живо!

От крика директора, всё затряслось, стены, компьютер, пол под ногами, и вдруг, мне на макушку ударило каплей. С потолка течёт? Подняв голову, увидел огромное пятно на потолке, и вторую каплю которую ударила мне по носу. Я моргнул, и вдруг, полило сплошной стеной воды сверху. Монитор, компьютер, директор, всё оказалось в воде, но самое главное, тысячи моих рисунков поплыли по полу, а я упал на колени и пытался ловить их, но они расползались чёрными разводами по пальцам и все мои рисунки пропадали. Девушки, замки, драконы и всё-всё, даже Диана в плаще, которая стояла на крыше.

Всё уходило под воду и в какой-то момент, что я даже не заметил, я сам оказался под водой. Миг тьмы без воздуха и вода схлынула, а я понял, что сижу на кушетке, в белой комнате, лишь в одних трусах, а Вероника Александрова листала мою мед-карту и качала головой не прекращая.

— Таблетки Миша, почему ты их не пьёшь? Надо пить, через полгода станет легче.

— Вы ведь это говорите уже как год.

— Значит ещё полгода, ничего страшного, организм сам разберётся что ему и как надо.

— А если, он разберётся не в мою пользу? Что тогда?

Она почему-то улыбнулась, и перелистнула страницу, не став отвечать на мой вопрос, и даже спустя время, я не дождался ответов. Почему она молчит и просто листает?

Я открыл рот, хотел задать вопрос, но вдруг, моя спина зачесалась. Я потянулся рукой, спокойно содрал кожу ногтями и в этот момент, под пальцами оказалось нечто тёплое, и такое гладкое, словно яйцо. Что это такое?! Оно дёрнулось от моей руки, и ушло в сторону, я потерялся и это нечто, будто не хотело, чтобы его трогали. Но это моя спина! Что там?! Миша, что у тебя там под лопатками?!

Я…

***

Вечер, ворота приюта, чёрная машина у обочины с включёнными фарами. Диана стояла в новом пальто с меховым воротником, которого у неё никогда не было, а за её спиной Виктория Соколовская держала открытую дверь и смотрела поверх моей головы. Она не хотела смотреть на меня, будто бы я не стоил даже её взгляда. В заднем окне Башмак упирался лапами в стекло и дышал туманными кругами.

— Миш, — Диана подошла и взяла меня за рукав, — я напишу. Буду писать каждый день. Честное слово.

— Ты же в двух кварталах будешь, — сказал я нахмурившись, — какое напишу, мы ведь просто будем встречаться у нашего место.

— Сейчас да. А потом…

Она не договорила. Посмотрела на мать, потом на меня, и ресницы у неё задрожали. Я знал это лицо. Оно бывало у неё, когда глаза чесались, и она держалась, чтобы не расчесать. Не терпи Диана, ты ведь мне так же говорила…

— Не уезжай, — хотел сказать я.

Рот уже был открыт, воздух уже шёл по горлу, и тут я вспомнил. Если я скажу это слово, если голос вылетит, машина сложится пополам. Диана не доедет. Лопнет сама Диана. Я зажал рот обеими руками и мне казалось, что это правильно.

В голове всё смешалось. Прошлое, настоящее, будущее, и я, который не мог говорить.

— Миша? — она посмотрела на меня как на больного, а я стоял с руками на лице и мотал головой. Нет-нет, Диана, мне нельзя говорить.

Не дождавшись моей реакции, она покачала головой, повернулась, махнула рукой и села в машину. Дверь мягко чавкнула, машина тронулась, и я видел в заднем стекле её лицо, маленькое, потом ещё меньше, потом точку, и она всё смотрела и махала рукой, а я всё не убирал свои руки. Когда они наконец уехали, и я потрогал лицо, то ничего не нашёл.

Моего лица не было. Гладкая кожа от носа до подбородка. Ни губ, ни зубов, только тёплая ровная поверхность, а в голове мелькнули красные ногти и женское лицо, расцарапанное до крови, и это было из другого дня, которого я не помнил. Или помнил?

Я задыхался… помогите! Дайте воздуха! Нет!

В какой-то момент, закрыл глаза, а когда открыл, вокруг был лифт. Зеркала со всех сторон, белый свет сверху, Диана рядом, смотрит в потолок. Двери открылись на пятом этаже, и вошли шестеро амбалов, огромные мужики, в серых пальто, и глаза у них уже горели красным, хотя в жизни красными они стали позже. Дальше все повторилось, но так медленно, по кусочкам, и я рассмотрел каждый миг этого момента, красные брызги повисли в воздухе, как капли в стекле, и между ними плавали клочья серых пальто. Падали кошельки, телефоны, ремни.

Один кошелёк раскрылся на полу, и из него выскользнула фотография, там была женщина, она смеётся, двое ребятишек на фоне моря играют с песком. Рядом шлёпнулся сложенный вчетверо детский рисунок, я поднял его, рука поднялась сама.

Фломастеры, кривой дом, жёлтое солнце с лучами-палочками и человечек с огромной рукой, а над ним печатными буквами - ПАПЕ. Рисунок был хороший, для шести лет даже очень, небо стояло наверху, дом на земле, у человечка вышло по пять пальцев на руке. Я заметил это сразу, профессиональная деформация.

— Дядя, — раздалось за спиной, — а мой папа скоро придёт?

Передо мной стояла девочка лет шести, в куртке, с косичками, и на руках у неё, как плюшевая игрушка, сидел чёрный кролик. Она смотрела на меня с доверием и ждала правильного взрослого ответа. Да, я хотел сказать хоть что-нибудь. Что папа задерживается. Что он очень её любил. Но губы я сжал так, что зубы скрипели, и по подбородку потёк пот. Девочка ждала. Кролик у неё на руках тоже.

Но я молчал.

А потом всё оборвалось. Лифт, колонна, девочка и рисунок исчезли без единого звука, будто их мгновенно смыло. Вокруг осталась лишь чистая белизна.

Это было совсем иным. Чужой подъезд сразу узнаешь по незнакомому запаху на лестнице, так и я всё понял в ту же секунду, что вокруг, всё чуждо. Воздух здесь не хранил ни привычных ароматов каши и хлорки, ни запаха крови. В этом месте отсутствовали и стены, и небо. Источника у света не было, но он наполнял собой всё пространство, и среди этого сияния замерли они…

Белые силуэты. Сотни тонких и невероятно высоких фигур стояли ровными рядами, обратившись лицом в одну сторону. Безрукие и безликие, вырезанные из света, они возвышались над любым человеком и над любыми домами. Плотная тишина между ними давила на уши, словно вата. Они смотрели куда-то вверх, куда-то вниз, и куда-то в никуда.

Я находился прямо среди них. В снах бывает, что пытаешься посмотреть вниз и не находишь собственного тела, вот и я едва ощущал себя.

И в этот момент меня захлестнуло горе.

Прежде я никогда не испытывал ничего подобного. Никогда не было такого ощущения потери. Диана была жива, а ребята из приюта, хоть и разъехались, все оставались невредимы. Но в этот момент, внутри вдруг образовалась звенящая пустота, будто из груди вырвали всё.

Кто-то ушёл. Кто-то настолько близкий, что для него не нашлось слова, и без него я перестал понимать, как называть самого себя. Он был настолько близок, настолько рядом, будто миллионы лет, мы были вместе, и он ушёл.

Я искал глазами и не находил. Лица не было, имени не было, даже пола. Было пустое место в ряду, и силуэты стояли вокруг него и смотрели в него, и все знали, кого там нет. Они знали, что он пал. Кроме меня.

Время тянулось. Я чувствовал, как оно течёт, год, сто лет, тысяча, и никто не возвращался. Никто не говорил ни слова, потому что слов здесь не было. Почему-то я знал, что раньше они были, и все сразу.

Это всё чужое, дошло до меня в какой-то момент. Мои страхи пахнут кашей и хлоркой, у них есть лица, фамилии, у них есть Диана в чёрной машине. Здесь не нашлось ни одного знакомого слова, а слёзы по лицу текли, они были такие горячие. Я плакал по тому, кого не знал и чем меньше знал, тем сильнее, мне становилось плохо.

Один из силуэтов повернул ко мне голову. Лица у него не было, но я ощутил, что он смотрит и что ему так же, и ещё хуже. Брат…

Сзади, из белизны, спокойно и вежливо, хором старухи, мужчины и ребёнка, повторился вопрос. Громче. Он требовал ответа. Что в твоей спине, Миша?

А я не знал, что отвечать. Не знал даже, о чём спрашивают. Не знал, кого я потерял, и чьё это горе, и почему оно досталось мне. Всё навалилось разом, шеренга и улыбка, рвущаяся бумага, красная губа Дианы, чёрная машина, рисунок с подписью - ПАПЕ, пустое место в ряду. Я стоял и воздуха не хватало, я задыхался, мне становилось больно.

Ком в груди вырос, раздвинул рёбра и пошёл вверх, всю жизнь я терпел и молчал, и в углу молчал, и в шеренге, и у ворот. Но терпеть было больше нечем.

Я открыл рот.

Крик начался в пояснице, он полез вверх по позвоночнику, цепляясь за каждый позвонок, прошёл лопатки, где вспыхнуло так, что меня чуть не разорвало, потом горло, и языку не было больно. Совсем. Я кричал без слов, одним звуком, но звук оказался слишком большим для моих лёгких, он вылетел, и остался со мной, и вылетел снова. Белые силуэты закачались, как свечи на сквозняке и белизна треснула, трещина побежала от моих ног вверх, в небо, которого не было, потом вторая, десятая, и сквозь них проступила чернота и узкие полоски серого света, и хор захлебнулся на полуслове.

Где-то совсем рядом тоненько, по-заячьи, взвизгнул кто-то маленький.

Я орал, пока не кончился воздух. А когда кончился, взял ещё.

Я кричал, пока не треснуло по-настоящему, это был сухой щелчок, прямо у самого затылка и железо на лице, которое закрывало мне рот, дрогнуло. Замок, до которого мне было не дотянуться, хрустнул, как раздавленный орех, повязка соскользнула со рта, ударилась об пол и с долгим звоном закрутилась на месте, как монетка.

Свободен. Я свободен. Где я? Лежал на боку, руки всё так же скованы за спиной, щека прилипла к холодному полу. Первый вдох ударил в лёгкие ровным чистым воздухом без запаха. Челюсть ныла, и во рту собралась липкая слюна с привкусом железа, но я мог открыть рот и закрыть его, когда хочу.

Свет в стенах мигал, по белым плоскостям, без единого шва, ползли трещины, тонкие, как волоски, они стягивались в паутину, и одна дошла до пола у моего лица. В ушах стоял звон, и собственного дыхания я не слышал. Но крик всё ещё гудел в комнате и не желал стихать.

Я сел и получилось лишь с третьей попытки. Спина была мокрая, а лопатки молчали, впервые за много недель, ни зуда, ни жара, и от этого становилось жутковато. Крик помог мне?

Кролик сидел на платформе там же, где сидел. Уши прижаты к спине, нос замер, глаза выпучились так, что видны белки. До моего крика он был хозяином положения, а теперь походил на обыкновенного кролика, застигнутого на чужой грядке. Он…

Это всё он, он мне показал всё это, все эти ужасы, все эти болезненные воспоминание…

— Это ты, — голос вышел хриплым, как после ангины, — это ты мне показал.

Кролик замер, перестав двигаться и говорить на своём непонятном языке.

— Тварь, залез ко мне в голову, достал всё, — говорил тихо, потому что громко сказал бы что-нибудь непоправимое, — и сука думаешь, что я проглочу это?

Он заговорил снова, быстро-быстро, высоким голосом, и мне показалось, что это извинение. Показалось. Да и мне плевать.

Мне хватило одного слова.

— Сдохни.

И он сдох. Упал на бок, лапы дёрнулись, раз, другой, и вытянулись. Ухо сползло по платформе и замерло, а глаза остались открытыми, и в них больше никого не было. Обычный мёртвый кролик на белой платформе, только чёрный.

Стало тихо, даже звон в ушах пропал. Но я не двигался, я смотрел на него и ждал, что станет легче. Легче не стало, руки тряслись, к горлу подкатывала тошнота, и в голову полезла дурацкая мысль, что кролики живут лет по десять, а этот вряд ли успел отжить столько. Ха, Миша, ты убил кролика. Маленькая тварина, а ощущение такое, будто я убил целый армейский взвод.

Следом накрыло смехом, я тихо хохотал, захлёбываясь, до слёз, сидя на полу в наручниках перед дохлым кроликом, и понимал, что это нервы. Пусть, нервы стали моей единственной системой жизнеобеспечения. Так продолжалось пару минут и встал я не сразу.

В какой-то момент, поджал ноги, упёрся плечом в пол и поднялся на ноги с третьей попытки, шатаясь, как пьяный. Трещины расползлись по всем стенам, и на одной, где они сходились звездой, блеснул чёрный кружок размером с копейку. Камера? Глазами не разглядеть, говорил голос, оказывается, если треснуть сломать стены, разглядеть можно.

Подумав, подошёл, и так близко, что увидел в чёрном стёклышке своё лицо. Бледное, мокрое, глаза красные, вокруг рта отпечаток железа. На меня смотрел я, и этот я мало напоминал мальчика из шеренги.

— Вы там ведь смотрите, — сказал я, — да? Слушаете? Записываете, потом кому-нибудь покажете? Давайте, пишите. Вы нашли кнопку, на которую надо нажать, чтобы я вспомнил, каким я был. Вам нахрена-то надо было показать меня слабым. Шестилетним в колючей кофте, которого не взяли, двенадцатилетним, которому порвали тетрадь. Слабаком, которого любой качок прижимал бы к стене одной рукой.

Горло драло, надо бы воды попить, и пришлось помолчать пару секунд, но всё-таки, смог вымолвить, улыбаясь через силу.

— Было тошно, но кто бы это не решил сделать, спасибо, я многое вспомнил и запомнил всё что надо. Только вот… если считаете, что я просто проглочу это, то вы ошибаетесь. Теперь, ваш очередь отвечать.

Эпично конечно я завернул, но сначала надо было что-то делать с наручниками. Слова имеют значение, это я знал твёрдо, хотя не помнил откуда. Поэтому формулировал медленно, по частям, и говорил чётко.

— Металл на моих запястьях, — прошептал я, — перестань быть металлом. Стань водой.

По рукам прошёл холод, потом мокрая тяжесть, и браслеты потекли. Просто потекли, водой, по ладоням, по пальцам, закапали на пол, а короткая цепочка рассыпалась с тихим плеском. Руки были свободны, я вытянул их перед собой, потёр красные полосы на запястьях и обнаружил, что рукава мокрые до локтей. Под ногами растеклась лужа, и в ней отражались мигающие лампы. Диана бы оценила, крутой главный герой и мокрый одновременно.

Смешно конечно, но злость не уходила. Они напомнили мне, каким я был. Тощим, мелким, слабым, мальчиком, которого не выбирают. Показали мне это, как показывают фотографию из детства, чтобы я посмеялся и растрогался. Хрен вам суки! Я не слабый! Больше нет.

Двери в комнате не было, меня втолкнули в стену, а значит, из стены я и выйду. Последний раз посмотрев в камеру, повернулся и пошёл к тому месту, откуда я вошёл.

— В этой стене, — я положил ладонь на холодную гладкую плоскость там, где меня втолкнули, — должен быть проём. Высотой в два метра, шириной в три шага, без порога. Он ведёт в коридор, по которому меня сюда привели.

Стена не разошлась. Она осыпалась, мелким белым песком, и открывшийся проём вышел в точности таким, как я сказал, ровный, как по линейке. За ним тянулся серый коридор, тут был кафельный пол, как я и слышал под мешком, холодно, как в морозилке, и запах хлорки, смешанный с озоном. Лампы под потолком мигали, и от этого тени у стен дёргались.

Ушёл бы, да меня ждали.

По обе стороны, вдоль стен, стояли солдаты. Слева шестеро, справа шестеро, в тёмной броне, с белым кругом на плече, автоматы подняты, стволы смотрят мне в грудь. Они не кричали и не требовали лечь на пол. Молчали. Дышали в один ритм, вдох во вдох, как в кабине лифта, когда меня вели с мешком на голове. Ближний слева щёлкнул предохранителем, и звук покатился по коридору.

Приказ стрелять на поражение значит?

Я посмотрел налево, посмотрел направо. В автозаке я полчаса подбирал слова - отстегни, спи, забудь. Красиво получилось, аккуратно, здесь аккуратность не нужна. Передо мной стояли двенадцать человек, которые надели на меня мешок, таскали по коридорам и считали, что мои возможности можно запереть в кляпе. Они хотят меня убить, а значит…

Я посмотрел в шлем одного из них, в область глаз и спокойно сказал, глядя поверх стволов:

— Сдохните.

***