Слова про колонию особого режима и что меня туда сейчас засунут, ещё звучали под потолками этого здания, когда меня подняли со скамьи. Успел обернуться, посмотрев на Диану. Ну что ж ты так, почему не улыбаешься? Улыбнись…

Улыбнувшись Диане, дёрнулся, когда два конвоира взяли меня за локти, и подняли на ноги. О-о, больно то падлы, что-ж вы так сильно дёргаете? Вдохнуть полной грудью не успел, меня повернули, да и за затылок взяли и повернули голову в нужную сторону. Услышал окрик Дианы, металл наручников вцепился мне в кисти, а сам я дёрнулся было что-то сделать. Может даже рот открыть, но не стал… глупости Миша, глупости. Пока не время.

Обернуться получилось ещё один раз, на долю секунды, пока плечо разворачивали к боковой двери. Диана поднималась со второй скамьи размахивая руками и крича что-то вслед уходящему суду. Светлые волосы качнулись у плеч, спутанные и потемневшие у корней, будто она весь процесс мяла их пальцами, и её красивые губы были приоткрыты, но звука я не услышал, конвоир уже довернул плечо дальше, шея хрустнула, и зал суда пропал за дверным косяком.

Ай, больно сука, он мне чуть плечо и шею не сломал.

— Шевелись, — бросил конвоир мне в ухо, хотя ноги и без того семенили за амбалом впереди, едва поспевая за его шагом. И почему вокруг меня отряд, будто бы из кино 80х, а я какой-то суперманьяк-убийца? Одни качки…

Коридор после зала тянулся длиннее, чем я запомнил по пути сюда. Может устал. А может просто хотел растянуть момент того что я как бы ещё в родном городе, и захотел всё запомнить. Лампы гудели, освещая всё вокруг жёлтым светом, где-то капала вода из похоже плохо закрученного крана, а амбал спереди придержал одну дверь, а кто-то открывал уже следующую. Дальнейший путь из суда в тюремную машину, кажется занял меньше пяти минут, хотя думаю должно всё быть дольше. Оформления, протокол, сверились с личностью и фотографией, и вот меня уже ведут на выход.

Да-а, меня конвоировали с такой бешеной спешкой, будто здание охватил пожар. Я казался им последним забытым грузом, который необходимо успеть спасти до обрушения крыши. Даже хотелось спросить, а можно остановиться на туалет, мужики? Но думаю мужики просто взяли бы меня, да понесли дальше…

Табличка с надписью канцелярия стремительно пронеслась за очередным поворотом. Встреченная в коридоре женщина крепко прижимала к груди папки, даже не удостоив меня беглым взглядом, а от конвоиров не прозвучало ни единого слова. Помнится, охранники изолятора любили развлекаться по вечерам вопросом ну что, страшно, скоро будешь совсем не спать, но сейчас не слышалось даже шуток. Эти ребята похоже вообще не любители говорить. Хотя мне ли об этом думать? Я ведь совсем свой рот не открывал, даже дышать старался спокойнее.

Пройдя через последние двери, вышли на улицу, и в закрытом дворе, с длинными заборами и проволокой на них сверху, нас, а скорее меня ждал автозак. Тёмно-синий кузов, почти что чёрный под этим красивым небом, стоял, с раскрытыми дверьми. Узкие окна сбоку, открытые двери и работающий двигатель, я даже не успел насладиться воздухом, как меня толкнули за спину. Наступил ногой прямо в лужу, хмыкнув, а дальше дверь лязгнула и меня подняли по ступенькам под ручку.

Никто ничего не говорил, даже стоявшие здесь охранники с оружием, все лишь смотрели и наблюдали, пока я не зашёл. А внутри обнаружилась угадай что Миша, клетка конечно же. Деревянная лавка, отполированная сотнями задниц, цепь, вваренная в пол у самого угла клетки, и запах хлорки, смешанной с металлическим, который меня до жути бесил.

Наручники защёлкнули на кольце длинный цепи и напротив, через решётку, сел конвоир, молодой, может старше меня на пару лет, с квадратной челюстью и фуражкой, сдвинутой на затылок так, что козырёк торчал почти вертикально. В мою сторону он не смотрел, листал что-то в телефоне, пока машина выкатывалась со двора и сворачивала на дорогу, а мотор натужно гудел на разгоне.

Проехали ворота, город за окном мазнул мутными полосами, серыми фасадами хрущёвок вперемешку с новыми стеклянными вывесками магазинов, и мне наконец хватило пары минут тишины, чтобы додумать то, что крутилось в голове весь последний день.

Вариантов как таковой не осталось. Апелляции тянутся годами, благо этот недо-адвокат что-то да рассказал, но вот сидеть все эти годы в колонии особого режима с голосом, способным взрывать людей одним словом и стирать им рты, было бы глупостью, над которой хотелось смеяться в голос прямо здесь, на этой лавке.

Я понимал, что придётся бежать и моё лицо теперь знают все, абсолютно все, по новостям, по делу, по отпечаткам во всех базах разом, а значит, бежать придётся дальше соседнего города. Или из области. Надо будет валить из страны и может быть, с концами, без всяких следов, без единой весточки хоть кому-то. Нельзя даже Диане написать, иначе будут вопросы к ней.

Грустно было. По-настоящему, без преувеличения. За недели в изоляторе, пока следователи гоняли по кругу одни и те же вопросы, а я мычал и разводил руками, чувствам как-то не хватало места между допросами и попытками не спалить себе язык неосторожным словом. Сейчас… в этой тесной коробке автозака, где заняться больше нечем, кроме как разглядывать затылок конвоира и считать заклёпки на решётке, мысль о побеге придавила по-настоящему.

Приют, комната без окон с протекающим потолком, компьютер с обоями, меняющимися от каждого поступления на счёт, почти начальная сумма, отложенная на квартиру, моя кровать, к которой успел привыкнуть, всё это оставалось позади одним росчерком. Одной ошибкой.

Чёрт, да даже мысль о деньгах вызывала теперь лишь кривую усмешку. Я ведь блять копил на квартиру, откладывал каждый рубль с продаж, мечтал о диване у окна, чтобы пить кофе и смотреть на город, и о компьютерном столе, который поднимается и опускается и о… Сука. Всё пропало. У меня ведь даже нету денег, чтобы просто купить кофе. Карта осталась в кармане куртки, изъятой при задержании и наверняка упакованной в бумажный пакет с биркой где-то на складе вещественных доказательств, а возвращаться потом за ней, тупость.

А-а-а-а, закрыв глаза руками, заставил наручники издать звон на что конвоир обернулся, но видя, что я просто сижу, опустив голову, повернулся обратно. Ну почему всё так? Столько ведь копил, а теперь… теперь Миша, ты в жопе, и надо как-то выбираться из неё.

Но вот за те же недели в клетки, созрела как бы и другая мысль, которая даже была сильнее грусти.

Осознание. Радость. Надежда. Ведь я знал, что тюрьма для меня не конец всей жизни. У меня ведь есть голос. С таким… даром, пожизненное в колонии особого режима превращалось в неудобство, растянутое во времени, требующее терпения и осторожности, но никак не в финальную точку истории Михаила Серафимова. Колония особого режима подразумевает камеры, решётки, замки, коридоры с охраной. Всё это состоит из вещей и людей, а вещи и люди слушаются голоса, если формулировать просьбу точно и без двусмысленности.

От этой мысли где-то в груди тлело нечто, подозрительно похожее на азарт, и губы сами поползли в улыбку. Спрятал её в плечо, чтобы конвоир напротив не спросил, чему я лыблюсь по дороге в колонию для пожизненно осуждённых.

Чёрт, да я могу всё! Абсолютно всё! Но сложнее было то, что Диана, теперь… такая.

Мне ведь придётся оставить её здесь, не поговорив, без ответов. Уехать, исчезнуть, стать в чужой стране новым человеком без фамилии и имени, и, зная собственный список из трупов и одного стёртого рта, лучше ей никогда не узнать, куда я делся. Пусть считает, что я сгнил заживо где-то за Уралом, за колючей проволокой, среди таких же осуждённых, среди которых потеряться проще всего. Чем меньше она знает, тем меньше у неё шансов однажды открыть дверь своей квартиры и увидеть на пороге какого-нибудь психа, который захочет отомстить ей из-за меня.

А ведь у тех парней, наверняка были семьи, может жены, может дети…

От этой мысли заболело под рёбрами. Представив всё это, отбросил, потому что додумывать эту картину дальше означало реветь прямо в клетке автозака перед конвоиром с фуражкой набекрень. Нет Миша, теперь никаких слёз, теперь только вперёд, на свободу.

Оставался вопрос, почему меня вообще погнали с такой скоростью. Я думал, обычно, дело так не торопят, делают все процедуры, осмотры какие-нибудь, начальство может приходит? Ничего такого не было. Меня выдернули из зала раньше, чем стихло последнее слово приговора, раньше, чем адвокат успел поднять голову от пола.

И подумав обо всём этом, понял одно. Кому-то я сильно не нравился на свободе. И в целом, у меня был кандидат на подозреваемую. Виктория Соколовская. Больше некому ведь. Женщина, способная одним звонком уволить судью и всех этих амбалов которые вели меня, наверняка не поленилась дожать систему, чтобы лицо человека, из-за которого её дочь просыпается с криком, поскорее скрылось за воротами колонии. И судя по темпу сегодняшнего утра, ей это удалось на славу.

Ну кроме неё ведь некому? А если есть? Что же я такого сделал, кроме того, что уже успел натворить? И кому? Нет. Ответ был очевиден и от этого не становился легче, но хотя бы понятно, откуда ветер дует. Вопросов поубавилось, оставалось только готовиться.

Конвоир напротив зевнул, убрал телефон в карман, откинул голову на решётку и прикрыл глаза. Удобно. Слишком удобно для человека, который везёт приговорённого к пожизненному сроку, но как-то проверить что он притворяется нельзя, раз так, план требовалось только чуть подправить по срокам.

Хотел выждать минут двадцать, тридцать, пока машина отъедет подальше от здания суда, от свидетелей, способных за секунды связать пропажу заключённого с конкретной точкой на карте города. Потом заговорить с пареньком напротив, без нажима, попросить снять цепь с лавки, не произнося слово освободи, чтобы голос не расползся шире нужного, ведь слова имели значение, я успел выучить это на собственной шкуре. Но нет, не надо говорить освободи. По-другому надо. Вот отстегни цепь от лавки звучало безопаснее, чем просто освободи меня. А потом? Спи? Останови машину у обочины и выйди, забыв, что здесь вообще кто-то был? Звучало лучше и безопаснее, чем короткое уйди, иначе водитель мог зашагать пешком в закат прыгнув из окна, а машина продолжила бы катиться сама по себе со мной, никем не управляемая, до первого столба или встречной фуры.

Да-а, надо нормально так подготовиться, подобрать слова, формулировки, ошибки нельзя допустить, если всё не сделаю идеально могут быть проблемы. Проговорил про себя, что буду говорить парню спереди, потом водиле, потом…

До конца всё у меня продумать жаль не вышло…

Под колёса на полном ходу будто подсунули бордюр, отчего машину резко дёрнуло. В запястья до боли врезалась цепь при сильном броске тела вбок, а в следующую секунду салон принялся хаотично содрогаться рывками, напоминая жестяную коробку с гвоздями в чьих-то руках. Сидевший напротив конвоир мгновенно распахнул глаза и мёртвой хваткой вцепился в поручень, а выкрикнутое им слово сразу потонуло в пространстве, словно воздух загустел между нами.

За решётчатым окном исчез свет, словно солнце исчезло.

Свет полностью пропал без всякого заката или туч, стерев даже видимость самого окна. На секунду возникло чувство, что автозак на полной скорости влетел в абсолютно тёмный тоннель, и вязкая давящая тьма обступила со всех сторон, мгновенно поглотив вырвавшийся из груди крик. Ощущение невесомости охватило всё тело, и вместе со стенками автозака провалилась деревянная лавка, оставив меня подвешенным в полной пустоте без верха и низа, будто не было ничего. Зрение потухло, нюх пропал, ощущение своего тело исчезло. Ничего нет. Осталась только тьма.

А потом, тяжесть нахлынула снова и с удвоенной силой, словно сверху на плечи давила ещё одна туша, прижимая к твёрдой опоре. Органы внутри живота скрутило единым узлом, и все внутренности сжимало и выкручивало, будто пропитанную водой ветошь над раковиной. Горло сжала мгновенная, острая тошнота, а голову оглушил гул, сравнимый со звоном гигантского колокола.

Считать секунды в непроглядном мраке было просто нечем, поэтому сложно сказать, сколько длился этот кошмар. Оглушённое сознание фиксировало лишь одну догадку про неминуемый и скорый конец прямо в этой тьме. Я умру?

Затем реальность стремительно вернулась на своё место. Глаза резанул резкий свет, тяжесть тела выровнялась, а в ушах громко отозвалось собственное рваное дыхание с хриплым присвистом. Автозак куда-то пропал, а при непонятном падении тело ощутимо ударилось о холодную твёрдую поверхность. Освобождённые от цепи руки глухо стукнули о бетон костяшками, и щекой удалось ощутить прохладную и слегка шершавую бетонную стяжку, от которой ощутимо веяло свежей краской и хлоркой.

Прийти в себя, после такого было удивительно легко. Будто бы и не было никакой тьмы и ощущения что ты умер. Поднял голову, увидев… чьи-то ботинки. Что происходит? Где я? И кто это стоит надо мной?

***

За полчаса до этих событий, женщина в форме без знаков различия изучала сводку с планшета. Она выглядела молодой, лет на тридцать, но её чёрные волосы были полны седых прядей. Лицо хоть и красивое, было уставшее, да и пальцами она слабо тыкала по экрану, еле сдерживая зевки. Помещение освещалось лишь синим свечением мониторов перед ней и не имело окон, как и каких-либо видимых дверей.

Сама же женщина, сидящее в этой комнате, изучала одного… человека.

Сбор досье на объект начался после того дня, когда оно уничтожало вампиров. Странные возможности, странные событие. И не дали класс объекту, что ещё страннее. Данное дело, передали ей, когда она уже хотела уйти на месячный отдых, и от этого ей хотелось ударить тех, кто это решал. Почему именно она? Не было других? Хотя понятное дело не было. Но почему именно сейчас, могли бы дать ей месяцок?

Первичный отчёт с грифом о чрезвычайной срочности она составила мгновенно, однако какой-либо реакции от руководства, она не дождалась. Почему-то, верхушка, не торопилась с извлечением объекта, а это в свою очередь заинтересовало уже её. Она ведь могла достать его из тюрьмы, сразу же. И не то чтобы ей было сильно интересно, в очередной раз наблюдать за объектом, которого потом используют в своих целях, но всё же… Почему никаких приказов не было? Почему наблюдать и оценивать? Почему объект не трогали неделями, а теперь в срочном порядке приказали ей вытащить его? Странно это всё, и ей это не нравилось.

Ожидание казалось странным, и пока она наблюдала, государственная машина должна была рано или поздно сама указать точку, где объект окажется без адвоката и свидетелей.

Суд превратился в точку. Ускоренный чужими стараниями этап в колонию предоставил ей идеальное окно. Потребовались лишь закрытый автомобиль, минимальный конвой и заранее известный маршрут. Заявка на использование этого окна получила согласование всего за два часа. Зону изоляции без риска для гражданских подтвердил отдел логистики, а хронология указала идеальный момент. Автозак находился в максимальном удалении от городских камер и максимально близко к точке разрыва.

— Окно открыто, — произнесла женщина прямо в микрофон гарнитуры, продолжая непрерывно следить за таймером в углу экрана, — объект один в машине, а конвой минимален. Сопутствующие жертвы маловероятны. Даю разрешение на захват.

— Понял милая, а после этого мы пойдём отдыхать? Заглянем в тот ресторан? — ответивший ей голос, был полон энергии, на что она лишь закатила глаза.

— Если всё сделаешь правильно, пойдём, — сказав это, она добавила, — помни протокол, не позволяй ему что либо сказать. Голосовой контакт с объектом исключить полностью. Один шаг…

— Одно движение. Схватить и обезвредить, да-да, ты это уже сотый раз говоришь.

— Рекон…— она двинула указательным пальцем, коснувшись большого.

— Ауч, больно же! — раздался болезненный окрик, который заставил её отпустить руку и разжать пальцы.

— ТЫ понял?

— Да мэм, есть исключить голосовой контакт, мэм, схватить и закрыть рот, мэм!

Услышав это, ей только оставалось помассировать переносицу, и вздохнуть.

— Ты неисправим.

— И за это, ты меня и любишь.

Верно, она любила, но от этого ей не было легче. Может даже сложнее. Губы женщины дрогнули в короткой улыбке, тут же спрятанной обратно за деловой хмуростью.

— Объект слишком ценен, не проебись.

— Да…

***

Помещение вокруг оказалось залито ровным белым светом без единой тени. Бетонный пол под ладонями, ряд ламп под потолком, вентиляционная решётка в углу, тихо гоняющая воздух, и никакого автозака, никакой решётки, никакого конвоира с квадратной челюстью и фуражкой набекрень. Как это возможно? Подняв голову, не успел спросить ничего, как меня подбросило вверх, чьими-то сильными руками и я оказался на ногах. Никто не кричал. Никто не наставил оружие мне в лицо. Нет, мне просто заткнули рот, прежде чем я успел вдохнуть.

— М-м-м…

Замычав, дёрнулся, но тот, кто меня поднял, лишь сильнее сжал свои руки на моих плечах, заставив меня закрыть глаза от боли. Больно! Успел увидеть лицо того, кто это сделал, и это было странно видеть. Взрослое лицо, с короткой аккуратно постриженной бородкой, и глаза… один белый, словно ослепший, и другой красный, словно у мужика зрачок залит кровью.

Открыв глаза, снова посмотрел на эти зрачки, широко распахнув уже свои глаза.

— Живой?

Первой в голове мелькнула не столько сама мысль о его глазах, а о том, что он меня заткнул. Каким образом? Какой-то штукой похожей на кляп, только сделанной не как шарик, а как повязка, только из металла которая облепила мне рот, и затылок, плотно обхватив всю мою голову.

Что мать его происходит?!

— М-м-м! — это было отпусти меня.

— Вижу, что живой, — он улыбнулся, на что я сильнее замычал, увидев длинные клыки, которые торчали из-под губ, — ну-ну парень не бойся, тебе никто не собирается причинить вред. Успокойся, и…

— Милый, время, — вдруг, раздался женский голос из потолка, заставивший меня поднять голову, и не успел я понять, как мужик исчез.

Хватка на плечах пропала, а сам я чуть не упал, встав на ноги, и пытаясь обрести равновесие, сразу же потянулся ко рту, чтобы снять эту хрень. Не успел. Дверь, которую я не замечал, открылась позади и когда обернулся, меня уже окружили. Их было пятеро, в тёмной броне без опознавательных знаков, если не считать маленького белого символа на плече, круг с тремя линиями внутри, смысла которого я пока не понимал и понимать не спешил. Двое держали позицию у дальней стены, подняв на меня свои автоматы, ещё двое стояли по бокам от меня, так же подняв оружие, каждый в паре шагов, будто отмеряли расстояние заранее по линейке, а пятый, быстро шёл ко мне, и я даже не успел сделать и шага, как меня схватили за поднятую руку и затылок, и обратно прижали к полу, больно ударив коленом мне в спину.

— М-м-м…

Я ощущал, как мои руки спеленали наручниками, а в следующий миг, на мою голову накинули мешок, закрыв мне весь обзор. Последней мыслью, до того, как меня подняли, было - какого…

***