Точно не помнил, что было после. Лишь обрывки. Обнимаю Диану, убирая с её головы палец. Я улыбаюсь ей, а она мне. Ощущая жгучее желание, сказать ей что всё хорошо. Но рот не открывается. Мне нельзя говорить, нельзя. Диана что-то шепчет. А в голове лишь эта мысль, она чётко отпечаталась и теперь никак не хотела уходить. Нельзя говорить. Нас оторвали друг от друга чьи-то сильные руки, меня оттащили куда-то дальше и свет ударил в глаза, я зажмурился, после была тьма, когда кто-то коснулся моей спины.

​

Меня уложили, сковав наручниками руки за спиной. Да, я помню холод плитки пола торгового центра. Обрывки яркими пятнами возникали в голове и так же быстро пропадали, меня куда-то направляли, чья-то рука держалась у меня на спине, и моментами меня били, когда я спотыкался или медлил. От каждого такого удара, в голове возникала каша.

​

Боли не было. Лишь туман, который возникал будто нахожусь в парилке, и просидел там больше десяти минут. Мне всегда было плохо от бань и долго там я не мог сидеть. Было так же, голову расплавило и всё казалось замыленным. Я куда-то шёл, Диана непонятно где. Ощущение времени полностью размылось и казалось, куда-то бесконечно иду и иду, и иду и иду…

​

В какой-то момент, всё прекратилось. Голова прояснилась и я очнулся от наваждения. Меня словно выдернули из-под воды, и поставили на землю, пока вокруг дул холодный ветер. Стало холодно, я задрожал, а когда веки, которые ощущались как тяжёлые гири, задвигались открывая мне вид вокруг, судорожно выдохнул воздух из лёгких.

​

Вокруг была камера, два на два, подо мной твёрдая деревянная лавочка, напротив её продолжение, а справа решётки, через которые виднелась слева от них серая железная дверь и напротив, была такая же камера только пустая. Одно окно справа вне клетки, в пустом пространстве меж двух камер и я, который непонятно как здесь оказался. Откуда холод на щиколотках? Где моя обувь?

​

Да, я пришёл в себя. И в этот момент, осознание ударило по мозгам, да так, что мой рот открылся сам по себе и я прошептал, слабым сухим голосом.

​

— Что…

​

Я резко закрыл рот руками и когда они брякнули, понял, что в наручниках. Заворожённо подняв руки перед собой, посмотрел на свои кисти рук. Впервые вижу себя в наручниках, и это плохо, но… хотелось смеяться. Не знаю почему, но мне вдруг стало так смешно, что хотелось гоготать. Будто это не мои руки, будто смотрю на чужие, и всё это не со мной. Это не я. Это всё происходило с кем-то другим. Я просто наблюдал.

​

Но мне нельзя открывать рот. И это я, сделал это всё.

​

В разуме, стояло это понимание. Я убил людей, и они умерли от того что я открыл рот. Мне нельзя открывать рот. Но как же хотелось засмеяться, как же хотелось закричать и спросить, - где я?! Почему я в наручниках?! Выпустите!

​

Но всё это было в голове, а в реальности, я лишь опустил руки, и сложив их на коленях, медленно замычал.

​

— М-м-м…

​

Из глаз полились слёзы, а сам я ощутил желание удариться затылком об зелёную стену позади, и просто умереть. Люди живые, у них были семьи, может дети, может даже внуки, мечты как у меня, я убил их, забрал их жизни. Они теперь не скажут привет, не скажут пока. Не улыбнутся и не увидят солнца.

​

Они взорвались на куски от моего слова. Почему?!

​

Вопрос, который возник в голове, ударил сильнее всего. По какой причине. Почему они взорвались, почему решили взять и забрать Диану силой, почему меня удерживали, а не отпустили, почему он был такой сильный, почему, когда я прошёл мимо колонны и они обернулись, у них у всех были красные глаза, хотя в лифте такого не было. Почему…

​

И тут я понял, что улыбаюсь. Но не понял этого сразу. Ощутил, как уголки губ лезут вверх, сами, без моего желания, и внутри поднималось нечто тёплое. Захотелось заржать, до слёз, в голос, смеяться и смеяться… зажал рот руками, наручники снова брякнули, и я сидел, вот так, давя в себе желание смеяться. Тепло потихоньку спадало, и пока всё это не прекратилось, и осталось лишь ощущение потного от натуги лица, думал об одном.

​

Мои мозги поехали набекрень? Псих? Может так выглядит мой конец?!

​

Сам не заметил, как прошло время. Я лёг на скамейку и уткнувшись в стенку, тихо мычал, пытаясь понять. Уже не плакал, первые минуты мне было страшно, да, но после в голове возникли вопросы, и я начал сомневаться в реальности происходящего.

​

А вернуло мне понимание, что всё это реально, стук по клетке и окрик.

​

— А ну встал!

​

Низкий, прокуренный голос, ударил по ушам и на автомате, тело приняло вертикальное положение. Был один воспитатель у нас, бывший военный, вот он так и…

​

— … кому говорю сука, посмотри на меня!

​

​

Своей палкой, он так громко застучал по решётке, что в ушах зазвенело. Пришлось поворачивать голову, хотя очень не хотелось и когда мои глаза увидели внешность моего гостя, хотелось выругаться.

​

Огромный. Вот прям, гигант, те в лифте были такой же комплекции, но они были на вид бездушные, без капли эмоций на лице. Этот, был красный и явно злился, хотя я не особо понимал почему. Чёрные короткие волосы, руки как брёвна, обхват, наверное, сантиметров тридцать и форма, обычного полицейского, которую я видел на протяжении всех восемнадцати лет своего существования.

​

Почему такой громила работает в полиции?!

​

— Ты сука, — он направил на меня полицейскую дубинку, и мои коленки задрожали, — ещё ответишь мне, понял? Ты сука, бля, сделал то что нельзя было делать, и теперь…

​

О чём он говорил, я так и не понял. Даже спросить не успел, как и рот открыть. Железная или какой там материал в этой двери, дверь отъехала в сторону и в комнату с камерами зашла женщина. Седые волосы до плеч, непропорциональная фигура, жир на лице и на животе, и форма по которой было не понять, откуда эта женщина. Точно не полиция.

​

Но мужик-медведь, как я его обозначил, когда страх прошёл, выпрямился и отойдя от клетки отдал честь.

​

— Майор.

​

— Свободен Печкин, иди утешь жену, а то она прийти в себя не может, показание путает.

​

Захотелось засмеяться от фамилии этой громадины, и я даже улыбнулся, благо этого не заметил сам Печкин, а госпожа Майор, тем временем с прокуренным голосом сказав свободен, отправила восвояси медведя, до конца не отводя взгляда, пока он не пропал из её поля зрения, судя по тому, что она смотрела в открытую дверь пару секунд, и после только закрыла дверь.

​

Майор полиции щеголяет в какой-то рубашке и в джинсах, из которых выпирает зад. Как странно.

​

Наблюдательность, и разные мысли, были своего рода проклятьем, когда хотел говорить. Но мне нельзя говорить. И почему спина начинала чесаться? Я думал после… случая, это всё, закончилось. Но нет, опираясь спиной о шершавую стену камеры, начал медленно водить спиной по ней, чувствуя блаженство. Полосатая рубашка на мне была тонкая, так что было легко ощутить весь рельеф всей спиной.

​

Женщина подошла к клетке и не говоря ничего, смотрела на меня пару минут в тишине, пока я водил спиной. Я молчал, потому что не хотел и не мог говорить, да и сказать мне нечего было, а она, непонятно почему молчала. Страх, переживание, веселье или просто понимание, всё это ушло. Остался лишь зуд лопаток. Больше ничего.

​

— Ты выглядишь довольно спокойным, для школьника, который убил шестерых людей, — она наклонилась к клетке и мне показалось, что её глаза мигнули неярким красным светом, — но почему ты спокоен, можешь ответить?

​

Не отрываясь от своего занятия, которое забирало у меня все эмоции, отрицательно покачал головой.

​

— Что нет, — она недоуменно наклонила голову и постучала по решётке, своим маникюром красного цвета, может отблеск от него увидел? Да, точно, — не хочешь говорить?

​

Ещё раз покачал головой, но на этот раз вытянув пальцы, указал себе ими на рот и сделал двумя указательными пальцами икс. Понадеялся, что это будет понятнее, чем просто качать головой. Благо она оказалась не тупой.

​

— Нельзя, рот, — её прищур выглядел немного необычно, и я так и не смог понять, сколько ей точно лет, волосы седые, но кожа шеи и рук, молодая, странное сочетание, ещё и такая фигура не спортивная, — ты не можешь говорить? Что это шок?

​

Это она у меня спрашивает? Нахмурившись покачал головой и промычав, попытался сказать ей.

​

— мНе… зя… гомво… ить…

​

Мой голос звучал глухо, и с первого раза она не услышала.

​

— Что говоришь? Чёрт, открой свой рот! Мне нужно узнать всё до того, как прибудет комиссия!

​

Какая к чёрту комиссия?!

​

— Нем… ммомгу… — промычал, тыча пальцами себе в рот.

​

— Что-что?! — она шагнула поближе к клетке, и наклонилась ко мне.

​

— Мн… не…мзл… я… гов… — я всё мычал, а спина чесалась всё сильнее и в какой-то момент, зуд стал настолько силён, что хотелось завыть, ещё и она, сука, с этой хренью…

​

— Говори Серафимов, иначе ты поедешь… — она наклонилась так близко, что я разглядел красные прожилки в белках её глаз, и почувствовал противный запах гнили и табака изо рта.

​

Куда-то далёко и надолго, так она хотела сказать. Это я знал точно. В этот миг, произошёл пик зуда, я вжался в стену пытаясь хоть как-то облегчить это, и каждая клетка моей кожи на лопатках требовала, - почеши, освободи, выпусти и я терпел изо всех сил, но, когда она крикнула мою фамилию снова, мой рот… открылся.

​

— Серафимов!

​

— СУКА, НЕЛЬЗЯ ГОВОРИТЬ!

​

Мой голос, вырвался изо рта прежде чем смог остановиться. Я был зол, так зол… в ту же секунду, когда мой рот открылся, спину прострелило такой болью, словно от самых пят до самой шеи, мне вырвали всю кожу и вместе со словами, вырвался крик.

​

Полный боли и мольбы. Прекратите, пожалуйста это всё!

​

Свет замигал, что никто не заметил, может в глазах потемнело, а Майор отшатнулась от клетки и настала тишина. Будто кто-то одним щелчком выключателя, вырубил весь звук во всём мире.

​

Я поднял голову, до этого опустив её после крика, и когда увидел женщину, отшатнулся вжавшись в стену.

​

У неё не было рта.

​

Где были обветренные накрашенные красным губы, теперь была гладкая кожа. Вместо морщин и щёк, ни щели, ничего, просто гладкая поверхность, которая выглядела как продолжение подбородка. Она, как и я замерла, один удар моего сердца был оглушителен, другой. Её глаза распахнулись на третьем ударе, став похожими на два блюдца, и руки взлетели к лицу, щупая место где должен был быть рот. Но её пальцы скользили по гладкой коже, царапая, и она не находила ничего. Абсолютно ничего.

​

И она попыталась закричать. Я осознал это, увидев, как напряглись её виски, по тому как поднялась и опустилась её грудь, как напряглась шея и вены, все вены вокруг головы. На шее, на висках, на лбу. Всё тело содрогнулось в беззвучном крике и схватившись за горло, та начала задыхаться. Носа не хватало, чтобы дышать. Лицо стремительно налилось краснотой, потом синевой и её глаза наполнились слезами и ужасом.

​

Она рухнула на колени, перед решёткой. Царапая кожу щёк, она пыталась хоть что-то сделать, но у неё не получалось. И не получится, ведь это сделал я.

​

— Нет-нет-нет, — забормотал, поднимаясь с места и только сейчас понял, что ноги тоже прикованы, только к полу цепями, но это не мешало мне подойти. Только как я их не заметил? Не о том думаешь Миша… — стойте, я не хотел, простите…

​

Протянув руку, пытался что-то сделать, а женщина оперлась на решётку, пытаясь дышать. Её грудь тряслась, а спина пошла ходуном.

​

— Верни… рот, верни ей рот….

​

Шептал, пытаясь что-то вернуть. Рот. Она уже забилась на полу, но движение с каждой секундой становилось всё слабее, лицо темнело и оставалось пару секунд чтобы хоть что-то сделать. Зуд, который никак не пропадал, вдруг стал настолько сильным что я закричал, а дальше всё перед глазами потемнело. Мир качнулся, будто я стоял на палубе корабля в шторм, и когда потемнение пропало, я услышал звук дыхания.

​

Получилось?! Раскрыв глаза, чуть не подпрыгнул от удивления. Почему в этот раз по-другому?

​

Она дышала, судорожно, еле как, но дышала. Майор лежала на боку у решётки, и рот у неё снова был на месте. Искажённый гримасой, перепачканный кровью с расцарапанных щёк, но настоящий, живой, хватающий воздух короткими глотками. Она кашляла, давилась воздухом, в перерывах между всхлипами из горла у неё вырывался тонкий, надтреснутый скулёж

​

Я сполз по решётке вниз, скованные руки дрожали и внезапно, мне стало смешно. Я улыбался, понял только спустя секунды. Но почему?

​

Может потому что это снова произошло. Я снова это сделал? Снова чуть убил? Но в этот раз я всё исправил. Да исправил. Но радости не было, внутри, всё будто сломалось и всё начало работать неправильно…

​

Женщина замолчала не сразу. Сначала просто хрипло дышала, с присвистом, будто заново училась впускать воздух в лёгкие. Потом попыталась подняться, упёрлась ладонью в бетон, поскользнулась на собственной крови и снова упала на локоть.

​

Я молчал. Плотно сжал губы, вдавил их друг в друга, будто мог удержать рот силой одних мышц. Не улыбайся. Не говори. Не сейчас.

​

Она поднялась на второй попытке. Пятилась от решётки, не сводя с меня глаз, спиной назад, пока не упёрлась лопатками в противоположную стену коридора. Прижала ладонь ко рту, будто проверяла, на месте ли он, будто боялась, что он снова исчезнет, стоит отвести взгляд.

​

— Что... — прошептала она, и голос дрогнул на этом одном слове. — Что ты такое...

​

Договорить не смогла. Резко развернулась и поползла к двери на четвереньках, сначала медленно, потом быстрее, после поднялась и пошла шатаясь, и дальше переставляя ноги, почти бегом, спотыкаясь о собственные ноги побежала. Дёрнула ручку, дверь поддалась не сразу, и в эту секунду задержки она обернулась ко мне через плечо.

​

Её глаза, были красные и я не понимал от чего. От того что она чуть не умерла, или ногти отсвечивали? Запомнил это и её расцарапанные щеки, с лицом, полным слёз и крови. Когда дверь распахнулась, Майор выскочила в коридор и в течение пары секунд, слышал, как её шаги сперва пробежали коридор, а после загрохотали вниз по лестнице, потом всё стихло.

​

Дверь осталась открытой и даже сильный сквозняк, который дул, не смог её закрыть. А свет в коридоре оказался жёлтый. Я сидел на полу, привалившись спиной к решётке и смотрел, как дрожит этот свет, словно с электричеством в этом здании были проблемы.

​

Не знаю, что чувствовал в этот момент. Страх был, да, но он был самым слабым на фоне всего остального. Сильнее всего была радость. Эйфория. Осознание того что я не человек. Человек ведь так не мог. Не мог. Мой голос… он стал каким-то абсолютным. Нельзя говорить, верни… я что, Бог?

​

Печкин не вернулся, Майор не вернулась, никто не вернулся. Никто не навещал меня. Они что, боятся меня? Я слышал шаги где-то далеко за стенами, голоса, обрывки разговора на повышенных тонах, но ко мне никто не подходил. Боятся. Дверь оставалась открытой, а свет в коридоре так и ровно горел, а иногда мигал. Единственное, что менялось за это время, это цвет неба в окне справа. Серое сменилось синим, синее потемнело, а после была тьма.

​

Ничего не делал. Думал сделать, открыть рот, попытаться крикнуть или что-то сделать с наручниками, с камерой, но… не сделал, не знаю почему. Может боялся. Может не хотел. Никто не заходил ко мне до самой ночи, и я не заметил, как уснул.

​

***

​

​

Плотная, тяжёлая, будто застывший кисель, тьма окружала со всех сторон. Через неё, пробивался сквозь глухую толщу нежный и протяжный звук, совершенно чужой для застывшей пустоты. Кто-то тихонько напевал колыбельную. Эта мелодия казалась одновременно знакомой и пугающей, когда она вилась над ухом ласковым шёпотом меня утягивала обратно в зыбучие пески забытья.

​

Однако прикосновение пришло вслед за голосом. Сначала едва ощутимое, оно постепенно сменялось хлёсткими, ритмичными похлопываниями по щекам. Тупая боль отзывалась от каждого удара, взрезая пелену небытия. Левая щека, правая щека. С каждым новым шлепком давала трещину темнота перед глазами, а на её месте проступали расплывчатые тени. Со всхлипом заполнил лёгкие спёртый воздух, и в мгновение ока открыл глаза.

​

Вокруг была абсолютная тьма. Левая сторона лица болела, похоже отлежал, ещё и об решётку. Свет от ламп исчез, а из окна доносился звук дождя. Темнота была такой полной, что детали взрезались в мозг, а после, я понял, что передо мной сидят. На корточках сидят, и напевая незнакомую мелодию, тень которую во тьме не увидеть, хмыкнула.

​

— Как спалось, дитя? — голос, раздавшийся из тьмы, был таким ласковым, что хотелось прикоснуться к этому голосу физически. Но вместе этого, я рывком пополз назад к лавочке, больно ударившись спиной об неё. Не заметил даже никакой боли, пытался увидеть, что передо мной и не мог.

​

Тьма, будто укрывало сидящего передо мной, и я мог увидеть лишь контур. Голова, ноги и тело, покрытое чем-то объёмным. Что это? Кто это? Сердце забилось быстрее, спина запотела, а в висках застучало.

​

— Не бойся дитя, я скрыт, чтобы не пугать.

​

Оно говорил это мужским голосом, но мне казалось, что я слышу ещё один голос. Женский, вкраплённый в слова мужчины. Как это возможно…

​

— Я хотел поговорить с тобой, но позволь сперва представиться.

​

Миг и всё вокруг объяло белым светом. Мои глаза заслезились, но сквозь боль и свет, я успел увидеть лицо. Мужское обычное лицо, с доброй улыбкой и рыжей бородой. Это… человек? Лицо пропало, как и свет, и вокруг снова стало темно. Успел заметить крест на груди, который свисал с шеи и мне или показалось, или он был полностью чёрно-металлический?

​

— Меня зовут Радослав, и я Архиерей Церкви имени Архистратига Михаила нашего славного города.

​

Продолжил говорить мужчина, и на секунду, я забылся, когда услышал его слова.

​

— Архиерей?..

​

Резко заткнув свой рот, испугался что снова что-то выкину, но к моему удивлению ничего не произошло. Увидел по контуру, что Архиерей, чтобы это не означало, Радослав, наклонил голову и мне показалось, что он улыбнулся.

​

— Почему ты боишься дитя? Ты испугался моего Света?

​

— М-м, — отрицательно промычав и надеясь что это понятно что отрицательно, указал себе на рот, — м-м-м-м…

​

Показал руками, что, если открою рот, опять что-то случится и вроде как получилось, но вместо вопросов услышал смех. Архиерей смеялся не злобно, скорее добродушно, словно дедушка, который услышал внука, который спрашивал, а почему небо синее, а не зелёное. На душе, на мгновение, стало тепло.

​

— Ясно, боишься говорить, — тот судя по всему покивал, — это не удивительно, каждый бы стал бояться своего голоса, если бы он стал таким.

​

К моему удивлению, тот даже не удивился моему… недугу.

​

— ? — я наклонил голову, указав на него, а после на себя и сделал жест взрыва головы, резко убрав и взяв виски.

​

— Боюсь ли я тебя? — как он меня понимал, загадка, — нет. Епископу не страшен Недуг Человеческий, мы все, созданные Богом создание, и никто не должен страшится того, что сотворил Бог.

​

Сглотнув, ощутил порыв сходить в туалет. Или кушать хочу? Когда он говорил про Недуг Человеческий, он словно специально сделал акцент на нём. Это что получается, я… больной? Всё-таки псих?

​

— Но ты не болен, дитя, — он ответил на мой мысленный вопрос, и это было капец как страшно, — ты, лишь порождение этого мира и как все порождения, твоя сила неконтролируема на первых порах. Об этом я и хотел с тобой поговорить.

​

— М-м? — я указал на себя, на что тот засмеялся.

​

— Да, ты, о тебе мой сегодняшний завет. Я ощутил твою силу только сегодня, но для понимания, мне нужно у тебя спросить, когда ты понял, что ты особенный? Когда твой глас таким?

​

Особенный? Глас? О чём это он?

— Мне нужно знать точное время, — он наклонился поближе к решётке, и только сейчас понял, что он огромный. И это было не просто высокий рост или широкие плечи, нет, он был нечеловечески большим, занимал всё пространство от пола до окна. А это… три метра? Сидя…

​

— Мне нужно точно знать, когда именно ты ощутил Силу. И что произошло в этот миг.

​

Ответ то был простым, и от такого человека надеюсь, я не хотел ничего скрывать. Показав пальцем на себя, указал на пол и поднял один палец вверх.

​

— Первое число? — ему и впрямь будто это было важно, — нет… сегодня? Ты ощутил это сегодня?

​

Радостно покивав улыбнулся и сморщившись немного двинул ногами. Зажали так зажали, босые ступни были холодные, да ещё и прикованные. Чёрт, меня и вправду держат как психа. Вдруг, появился слабый свет и не успел я понять откуда он, как меня обдало тёплым ветром. По всему телу прошлась волна тепла, од пяток до самой макушки стало тепло и хорошо, будто выспался и покушал, и волей-неволей ожидая боль, удивился, когда понял, что лопаткам стало хорошо. Они всё время чесались, но я старался игнорировать это, но сейчас… будто стали меньше зудеть. Вау, просто вау.

​

Это сделал… повернувшись, неожиданно обнаружил лицо мужчины, которое снова появилось из тьмы, только сейчас не было никого света вокруг лица или тела, был лишь огонь. Белый огонь в глазах и с этими огненными глазами, он будто смотрел мне в душу.

​

— Как интересно… — его голос, стал другим, пропал мужской баритон, и остался только женский который тянул слова. Мои колени затряслись от такого, а сам я, ощутил, как спина, как и всё тело, покрывается мурашками, — твоя душа такая обычная, но такая нечеловеческая…

​

Миг и мои глаза снова ослепило белым светом, и когда я проморгал, Епископа с женским голосом передо мной не оказалось. Контур во тьме пропал, и всё погрузилось в кромешную тьму, где слышался только звук дождя, и какой-то скрип на грани слуха.

​

Что это б… было? Оглядевшись, ощутил, как сердце забилось быстрее, и снова, захотелось смеяться. Чёртов смех, когда же ты прекра…

​

​

Наручники на руках и цепь на ногах щёлкнула, ощутил свободу и первым же делом, отпрянул назад от решётки, от греха подальше. Что происходит, почему они раскрылись сами по себе, я что… не додумав мысль что сделал это сам, услышал голос под ухом, который прошептал.

​

— Покажи свою силу, дитя.

​

С последней буквой, всё вокруг затряслось, камера пошла ходунам, а я ощутил гул земли, и пыль что взметнулась вокруг, попала мне в нос и в глаза.

​

— Кха-кха-кха…

​

И тут я услышал голос, от которого меня бросило в холодный пот, и мне захотелось вжаться в комок.

​

— Серафимов-в-в-в, выходи-и-и-и тварь! Я сожру твои глаза, выкрою твоё сердце и повешу тебя на твои же кишки!

​

Медведь-мужик, со смешной фамилией, кричал откуда-то снизу, и мне показалось что он шипел. Почему блять он шипел и хотел меня убить? И что нахуй…

​

—  Сперва, его обглодают мои слуги! Вперёд! Жрите!

​

А это Майор бывшая без рта и которую я спас. Блять. Услышав топот множества шагов, поднялся на ноги. Что сука происходит?!

​

***

​

— Ты уверена, что стоило так делать?

​

Встав под дождём, который проходил сквозь тело, Архиерей или же Епископ Радослав, говорил сам с собой на первый взгляд, смотря на главное здание отдела полиции города, которое сейчас была во тьме, и которая заполнилась тёмными тварями.

​

— Испытания показывают истинную сущность. Если ты хочешь понять силу этого дитя, надо ему дать настоящую опасность. Хоть и под присмотром. Вурдалаки для этого прекрасно подходят.

​

Женский голос, который раздался в разуме, заставил сморщиться. Он никогда не мог выдержит её голос больше часа. А сейчас была уже два.

​

— А если он умрёт? Если я не успею его спасти?

​

Вопрос был задан спокойно, но внутри, Радослав ощутил горечь. Он не хотел смертей, не хотел видеть души ново-умерших. И хотя выбора не было, и служба требовало от него всего его, но иногда, хотелось не видеть всего ужаса жизни и смерти.

​

— Он не умрёт. Не с таким голосом, — слова звучали уверенно, и он поверил ей. Всегда верил.

​

Настала тишина между ними, и лишь звуки дождя, и хрипливого воя тёмных тварей, украшали эту тишину. Их было много, очень много и каждый из них был равен силе как десять мужчин. А их гнилостное дыхание отравляла разум и клыки, рвали всё, даже крепкую сталь. Он даже не мог себе представить, что испытывает сейчас Михаил.

​

Страх. Одиночество. Злость.

​

Но ненадолго тишина стояла между Епископом и женским голосом, ведь в голове Радослава, неожиданно зародился вопрос. И поняв кое-что, он ошеломлённо сказал, смотря, на то как Михаил встал и побежал к выходу комнаты с камерами, выбравшись из своей клетки и пытаясь закрыть дверь, которая не закроется.

​

— Ты ведь не смогла понять, что это, верно? Почему его голос такой?

​

— Нет, — она усмехнулась, что удивило Епископа, — не смогла. И это изумительно.

​

***