Беовульф стоял в трех шагах от ступеней, чуть согнув колени и перехватив тяжелую двулезвийную секиру обеими руками. За его левым плечом замер бледный, но собранный Кадгар, а справа, неслышно ступая мягкими сапогами по стеклянному камню, уже начинала смещаться в сторону Гарона.
— Должен признать, то, что ты сотворил наверху, в трапезной, было настоящим вдохновением, — заговорил Медив, который в этот миг одновременно был и не был прежним учителем Кадгара. — Истинным озарением! Вызвать из камней башни тень моего прошлого — ту единственную сцену, ту единственную боль, которая могла остановить мою руку и заставить прекратить погоню за вами. Разумеется, пока вы переводили дух, зализывали раны и собирали союзников в столице, я тоже не тратил времени даром.
Кадгар бросил быстрый, едва заметный взгляд на Гарону и коротко кивнул. Полуорчиха плавно, без единого шороха скользнула еще на несколько шагов вправо, по широкой дуге огибая железную мебель. Беовульф же, напротив, сместился чуть левее. Замысел обоих воинов был понятен магу без слов: отрезать Хранителя от единственной лестницы, ведущей наверх, и взять его в клещи с двух сторон.
— Учитель, что с вами сотворили? — громко спросил Кадгар, делая осторожный шаг вперед по черному стеклу, чтобы удержать взгляд наставника на себе.
Старый маг коротко, глумливо расхохотался, и при этом звуке искры в его бороде вспыхнули ярче:
— Сотворили? Со мной ничего не сотворили, мальчик! Перед тобой я — такой, каким был всегда, от первого крика в колыбели. Меченый с самого рождения, тронутый порчей еще до зачатия! Дурное семя, которое терпеливо зрело во тьме и наконец принесло свои плоды. Ты никогда не знал настоящего Медива, ученик, — потому что его никогда и не существовало отдельно от меня!
— Что бы ни сидело в вашей крови, учитель, этому еще можно положить конец, — Кадгар продолжал медленно подступать ближе, держа руки на уровне груди, готовый в любое мгновение сплести защитное заклятие. — Вы ведь боролись с этим раньше! Все еще можно исправить!
Краем глаза юноша видел, как Гарона бесшумной тенью заходит за правое плечо мага; длинный зазубренный кинжал исчез в складках ее рукава, скрытый от прямого взгляда, чтобы не выдать атаку блеском стали в багровом полумраке.
— А с чего ты взял, будто я желаю что-то исправлять? — Медив растянул губы в кривой, хищной усмешке. — Все идет так, как я планировал. Зеленокожие орды сотрут людские королевства в пыль, перережут ваших рыцарей и сожгут города до самого камня, а я буду дергать их за нитки через жадных до могущества шаманов и чернокнижников вроде Гул'дана. Когда же люди падут, я поведу эти клыкастые полчища за море, к забытой подводной гробнице, где покоится моя прежняя плоть — тело Саргераса! Моя высокомерная матушка опоясала тот склеп сильнейшими печатями, способными испепелить любого демона из Пустоты и любого смертного чародея Азерота... но в своей слепоте она и помыслить не могла о пришельцах из иного мира! Орки взломают ее запоры для меня! И тогда я сброшу эту тесную, немощную смертную шкуру, воссоединюсь со своей исполинской мощью и выжгу этот ненавистный мир дотла — ибо лучшей участи он не заслужил!
Кадгар невольно отступил на полшага влево, ближе к закованному в кольчугу плечу Беовульфа:
— Значит, в тебе говорит сам Саргерас!
— И да, и нет, — спокойно, почти задумчиво отозвался колдун, поводя головой. — Да — ибо в тот час, когда Эгвинн сразила мою телесную оболочку на льдах севера, мой бессмертный дух укрылся в самой глубине ее чрева, пропитав собой каждую каплю ее крови. Когда она в своем тщеславии возжелала зачать наследника от придворного мага, чтобы не отдавать мощь Хранителя Ордену, я уже ждал там, в темноте. Я стал вторым ядром его естества, неразлучным темным близнецом, спаянным с его душой намертво.
— Это мерзость против всех законов бытия, — глухо выдохнул юный маг.
— Не большая мерзость, чем замысел самой Эгвинн! — холодно оскалился Медив. — Она влила океан тысячелетней силы Тирисфаля в хрупкий сосуд одного-единственного младенца! Стоит ли удивляться, что в этой тесной темнице почти не осталось места для самого человека по имени Медив, когда с первого дня за его разум насмерть грызлись Свет и Тьма?! И когда в юности пробудившаяся сила разорвала его сознание, повергнув в многолетний беспробудный сон, именно я правил его руками в часы забвения, закладывая семена сегодняшней жатвы!
— Довольно пустых речей, — рокочущий бас Беовульфа расколол душный воздух пещеры, подобно удару топора по сухому дереву. Гаут чуть подался вперед, не позволяя колдуну сместить взгляд в сторону крадущейся за его спиной полуорчихи. — Ты можешь называть себя древним богом или тенью из преисподней, но предо мной стоит лишь клятвопреступник, чьи руки по локоть в крови беззащитных. Осталось ли в этой плоти хоть слово от того человека, которого звали Медив?
Колдун медленно повернул светящиеся сине-зеленым огнем глаза на исполина:
— О, от него осталось вполне достаточно, варвар. Достаточно, чтобы я мог говорить на одном языке с вами, копошащимися в грязи червями, и водить за нос спесивых королей да слепых даларанских старцев. Человек Медив — это великолепная личина! Я оставил на поверхности ровно столько от его привычек, сострадания и привязанностей, чтобы старые друзья вроде Ллейна и Лотара до последнего вздоха искали оправдания моим странностям, списывая все на тяжкое бремя Хранителя! Мать создала меня как свое послушное орудие; Орден видел во мне лишь цепного пса против Легиона; демон обратил меня в свой клинок. Я — сумма всех этих частей, воин! И единственное, в чем сам Медив и я внутри него абсолютно единодушны, — это в жажде наконец-то вдребезги разбить этот проклятый круг!
За широкой спиной мага Гарона уже вышла на расстояние удара. В ее желтых глазах горела холодная, отчаянная ярость загнанной волчицы, решившей вцепиться в глотку охотнику. Пальцы полуорчихи сомкнулись на рукояти зазубренного кинжала; оставался один короткий, бесшумный шаг.
Она оттолкнулась носком сапога от обсидиана и прыгнула вперед, метя сталью под лопатку колдуна.
— Прошу прощения, — небрежно, почти ласково обронил Медив и, даже не повернув головы, молниеносно выбросил руку назад с разворота корпуса.
Вокруг его сжатого кулака с оглушительным треском вспыхнула корона багрово-синих молний. Сокрушительный удар наотмашь пришелся Гароне прямо в скулу, прежде чем острие ее кинжала коснулось ткани камзола. Глухой звук удара слился со вспышкой арканы — полуорчиху оторвало от пола и отшвырнуло на десяток шагов назад, где она с тяжелым стуком прокатилась по черному стеклу у подножия железных шкафов.
— Нет! — выкрикнул Кадгар и вскинул обе руки, срывая с губ первое пришедшее на ум боевое заклятие — короткий, хлесткий бич чистой силы, призванный хотя бы на миг сбить Хранителя с ног и выиграть время для броска Беовульфа.
Но тягаться в скорости плетения с тем, кто владел мощью Хранителя Тирисфаля, было безумием.
Медив развернулся к ученику быстрее, чем угасло эхо удара, и резко взметнул вверх ладонь со скрюченными, словно орлиные когти, пальцами. В то же мгновение воздух вокруг Кадгара обратился в невидимый монолит. Незримые тиски спеленали юношу по рукам и ногам, подобно железным обручам пыточной рубахи, намертво вдавив его сапоги в обсидиановый пол. Кадгар попытался крикнуть, но из сдавленной груди вырвался лишь глухой, тонкий сип, словно он звал на помощь сквозь толщу глубокой воды.
Хранитель хищно оскалился и поднял вторую руку, поворачивая ладонь так, будто выкручивал невидимый вентиль.
Тело Кадгара пронзила такая лютая, нечеловеческая агония, какой он не испытывал еще никогда в жизни. Каждый сустав в его руках, коленях и позвоночнике словно пробили докрасна раскаленными кузнечными гвоздями. От груди юноши к растопыренным пальцам Медива протянулись тугие, пульсирующие жгуты ослепительного бело-голубого и болезненно-желтого света. Старый колдун не просто душил ученика — он выкачивал из него саму влагу жизни, саму молодость и врожденный дар к чародейству!
Кадгар с ужасом ощутил, как кожа на его лице и кистях рук начинает стремительно сохнуть и стягиваться, обтягивая кости подобно старому пергаменту, как в груди разрастается ледяная, звенящая пустота осушаемого до дна колодца, а упавшая на лоб русая прядь волос на глазах теряет цвет, обращаясь в пепельно-белый снег. Еще два-три удара сердца — и от семнадцатилетнего юноши на черном камне осталась бы лишь дряхлая, лишенная капли магии развалина.
Беовульф не ведал тонкостей этого колдовства, но он слишком хорошо знал, как выглядит смерть товарища, и видел змеящиеся по воздуху нити, пившие жизнь из груди молодого мага. Взвившаяся вокруг Хранителя буря искаженного пространства била гаута в грудь подобно штормовому валу в зимнем море, сковывая шаг и наливая свинцом каждое движение, но это не могло удержать его ярость.
Издав громовой, сотрясающий своды рев, Беовульф продавил невидимую стену сгустившегося воздуха и в два исполинских прыжка ворвался в пространство между учителем и учеником!
Не тратя доли секунды на сближение вплотную, гаут со всего размаха обрушил свою секиру прямо на связку слепящих нитей и выставленную вперед руку колдуна.
Раздался оглушительный грохот, подобный удару молнии в вековой дуб.
Широкое лезвие орочьей стали со звоном врезалось в наспех выброшенный Медивом сгусток багровой защиты у самого его запястья. Чудовищная физическая мощь столкнулась в одной точке с первородной силой демона. Грубо откованное железо не выдержало этого титанического напряжения — широкое перекрестье секиры с визгом лопнуло, разлетевшись каскадом раскаленных стальных осколков, а толстое мореное древко расщепилось в ладонях гаута до самой рукояти!
Но удар достиг цели: поток вытягивающего жизнь заклятия с треском оборвался, а самого Медива от чудовищного сотрясения щита качнуло на два шага назад к железному столу.
Невидимые тиски вокруг Кадгара мгновенно рухнули. Юноша мешком повалился на колени, судорожно, со свистом втягивая обжигающий воздух в легкие и прижимая дрожащие ладони к груди. Суставы все еще ныли, будто вывернутые на дыбе, а на правом виске так и осталась широкая серебряная прядь седины, но сердце билось ровно и сильно, а в кончиках пальцев по-прежнему теплилась знакомая искра тайной магии — Беовульф успел разрубить поводок, прежде чем колдун выпил его до дна.
Сам же гаут, которому взрывом разлетевшейся секиры обожгло предплечья и рассекло скулу осколком металла, отбросил бесполезный обломок древка и уже сжимал огромные кулаки для нового броска, когда с правого фланга мелькнула тень.
Очнувшаяся Гарона с коротким гортанным криком рванулась с пола и в отчаянном прыжке метнулась к пошатнувшемуся Медиву, направляя лезвие кинжала прямо в левую половину его груди.
Однако старый маг уже вернул себе равновесие. Вместо того чтобы уклониться от сверкнувшей стали, он сам сделал короткий шаг навстречу полуорчихе и выбросил вперед раскрытую пятерню, на лету перехватывая голову Гароны прямо за лоб!
Лазутчица мгновенно застыла на месте, словно налетев на каменный столб, так и не сумев довести острие ножа на жалкие два пальца до сердца врага. Между ладонью Хранителя и ее челом с противным гудением запульсировало сияние ядовито-желтого, гнойного оттенка, а все жилистое тело Гароны забилось в мелкой, беспомощной дрожи, точно у пойманной в сеть птицы.
— Бедная, бедная Гарона... — с издевательской, ледяной жалостью произнес Медив, удерживая ее на вытянутой руке, а другой ладонью отводя в сторону порыв бросившегося к ним Беовульфа волной упругого, раскаленного ветра. — А ведь я искренне полагал, что ты — со своей расколотой надвое кровью, с вечной войной между зверем и человеком внутри собственной шкуры — поймешь меня лучше любого другого существа в обоих мирах. Я думал, ты оценишь красоту свободы, когда ломаешь чужие клетки и выбираешь собственную тропу! Но ты оказалась такой же слепой пешкой, как и остальные, не так ли?
Широко распахнутые глаза полуорчихи налились кровью; она не могла даже разжать сведенные судорогой челюсти, лишь глухо хрипела сквозь выступающую на клыках слюну.
— Так позволь же мне подарить тебе частицу моего мира, эмиссар! — голос Медива загремел под сводами пещеры. — Прими в свой разум мои собственные сомнения, мою раздвоенность и мою пытку! Ты никогда больше не будешь знать покоя!
Лицо Гароны окутала вспышка нестерпимого, режущего глаза лучистого света, сорвавшегося с пальцев мага, и ее крик захлебнулся в этом сиянии.
Секунду спустя Медив коротко рассмеялся и разжал пальцы. Гарона безвольным кулем рухнула на черный обсидиан, выронив кинжал. Она попыталась было приподняться на локтях, но конечности не слушались ее; в расширенных желтых зрачках метался дикий, безумный пламень, а из груди вырывались хриплые, прерываемые судорожными рыданиями вдохи.
Медив медленно повернулся к Беовульфу и поднимающемуся с колен Кадгару. Он расправил плечи; легкая сутулость и старческая немощь исчезли без следа, а на изрезанном морщинами лице горели пугающе молодые, полные торжествующей мощи глаза.
— Это пошло мне на пользу, — спокойно заметил Хранитель, стряхивая с пальцев остаточные желтые искры. — Видите ли, худший изъян этой смертной человеческой клетки, в которой я был заперт столько лет, заключался в ее слабости. Человеческий огрызок Медива вечно тянулся к живым душам. Заводил друзей. Привязывался к слугам. Пытался защищать слабых. Вы даже не представляете, как трудно потом вырывать эти корни и убивать тех, к кому привязалось твое собственное тело! Когда наверху я сворачивал шею старику Мороузу и убивал кухарку, эта жалкая оболочка едва не обливалась слезами, мыслимое ли дело?! Именно поэтому мне пришлось спуститься сюда, в самое пекло. Но, как и во всяком ремесле, стоит лишь начать — и рука перестает дрожать. Убивать друзей становится так же легко, как давить букашек.
Беовульф, чья грудь вздымалась под кольчугой, как кузнечные мехи, вытер тыльной стороной ладони кровь с рассеченной скулы и шагнул вперед, заслоняя собой ослабевшего Кадгара.
— Твой язык мелет много вздора для того, кто прячется за колдовскими щитами, — пророкотал Беовульф, глядя прямо в пылающие глаза титана. — Попробуй раздавить меня, демон!
— С превеликим удовольствием, пришелец, — холодно улыбнулся Медив, поднимая руку, вокруг которой уже сгущался ревущий вихрь испепеляющего багрового огня. — Вы трое верили не в то, во что следовало верить. И сейчас вы умрете!
Но прежде чем смертоносный сгусток сорвался с его ладони, со стороны темного зева винтовой лестницы пещеру потряс яростный, полный боли и гнева рык:
— МЕДИВ!
Из проема, тяжело ступая коваными сапогами по обсидиану, вырвался Андуин Лотар.
Первый Рыцарь Штормграда был страшен: его синий плащ со львом превратился в обугленные, дымящиеся лохмотья, стальные латы были сплошь залиты черной, шипящей сукровицей изрубленных демонических гончих, а на левом наплечнике зияла глубокая борозда от железных когтей, но в обеих руках полководец по-прежнему крепко сжимал свой огромный двуручный меч, вдоль лезвия которого пульсировали золотые руны.
При звуке этого голоса Медив вздрогнул и повернул голову к лестнице. На одно короткое мгновение жесткая маска древнего божества на его лице дала трещину, уступив место растерянности и странной мягкости, хотя багровый пламень на его ладони не погас.
— Андуин Лотар?.. — тихо проговорил маг. — Старый друг... Зачем ты спустился в эту яму?
— Остановись, Мед! — в хриплом голосе поседевшего в боях воеводы звучала такая неприкрытая, разрывающая сердце мука, что даже Беовульф ощутил тяжесть его горя. — Остановись, заклинаю тебя, пока еще не слишком поздно! Я не хочу поднимать на тебя сталь!
— Я тоже не желаю биться с тобой, Андуин, — мягко, почти проникновенно отозвался Медив, медленно поднимая свободную руку. — Ты ведь даже помыслить не можешь, каково это — нести на своих плечах то, что несу я. Творить вещи жестокие, страшные, но столь необходимые для переустройства мира. Мне не нужна твоя кровь, старый друг. Просто опусти свой клинок на камень, и пусть все это наконец закончится миром.
Хранитель плавно раскрыл ладонь и дунул на нее. Рой крошечных, ослепительно сияющих золотистых искр, похожих на кружащиеся снежинки, сорвался с его пальцев и мягким облаком окутал закованную в латы фигуру Первого Рыцаря.
Кадгар с пола судорожно вскрикнул, узнавая то плетение подавления воли.
— Ты ведь пришел сюда, чтобы помочь мне, верно, Андуин? — гипнотически шелестел голос Медива, а на его губах вновь проступила жестокая, торжествующая улыбка кукловода. — Ты всю жизнь оберегал мой покой. Так помоги же мне снова! Избавь меня от этого неблагодарного мальчишки и северного дикаря, и мы с тобой вновь будем друзьями, как в прежние дни!
Сияющая пыльца впиталась в доспехи воеводы и погасла. Лотар замер на месте с полуопущенным мечом. Секунду он стоял неподвижно, словно прислушиваясь к чужому шепоту в собственной голове, а затем медленно, тяжело сделал первый шаг вперед. За ним — второй. Третий...
Беовульф напрягся, готовясь перехватить старого рыцаря так, чтобы не калечить околдованного союзника.
Но на четвертом шаге Лотар вдруг яростно мотнул седой головой, стряхивая морок, и с громовым ревом бросился в атаку, высоко взметнув над головой свой сияющий рунами двуручный клинок!
Он бежал не к Кадгару и не к Беовульфу — острие его меча неслось прямо в грудь Медива, а из горла старого воина вырывалось хриплое проклятие, полное мужских слез и невыносимой скорби по преданному братству.
Хранитель, уверовавший в безупречность своих чар, на долю секунды оказался застигнут врасплох. Он едва успел отпрянуть назад, и первый сокрушительный удар Лотара со свистом рассек воздух в волоске от его бороды, выбив сноп искр из железного края стола. Не давая магу опомниться и сплести новое заклятие, Первый Рыцарь перехватил рукоять и пошел в яростный, безостановочный напор, тесня Медива шаг за шагом по черному стеклу широкими рубящими взмахами.
Опомнившись, колдун выбросил перед собой обе ладони, и следующий удар двуручника со звоном обрушился на полупрозрачный купол густой голубоватой энергии. Золотые руны на лезвии Лотара и чары Хранителя сшиблись с грохотом кузнечных молотов, осыпая обоих ливнем колючих искр. Лотар бил снизу вверх, уходил в выпады, обрушивал сталь с плеча с неистовой силой отчаяния, но магический щит держал удар за ударом.
И тогда в схватку с фланга ворвался Беовульф.
Видя, что щит колдуна стянут к одной стороне под градом ударов рыцаря, гаут с разгону, словно живой стенобитный таран, обрушился на боковую грань голубоватого купола, нанося сокрушительный удар плечом! От чудовищного столкновения по незримой сфере побежали ослепительные белые трещины, а Беовульфа обожгло ответным выбросом арканы.
Но этого мгновения хватило: защита дрогнула и просела!
Лотар, не упустив своего часа, с коротким выдохом вложил весь вес своего закованного в латы тела в косой рубящий удар сверху вниз.
Зачарованное лезвие с треском проломило ослабленный щит и глубоко рассекло плоть Медива от правого плеча наискось через всю грудь!
Из широкой рваной раны брызнула густая, темная кровь, которая, падая на обсидиановый пол, тут же закипала едким черным паром. Медив взвыл — в этом вопле больше не было ничего от человека, лишь ярость уязвленного смертным железом титана.
Прежде чем Лотар успел выдернуть клинок для второго замаха, Хранитель вскинул окровавленную руку со скрюченными пальцами прямо перед лицом друга детства.
В ладони колдуна полыхнуло багрово-зеленое пламя. Лотар захлебнулся криком, когда остатки его накидки, поддоспешник и сами стальные латы мгновенно вспыхнули живым ревущим огнем. С искаженным злобой лицом Медив резко взмахнул рукой наотмашь — и чудовищный невидимый кулак оторвал пылающее тело Первого Рыцаря от земли, швырнув его через всю пещеру о черную скальную стену, словно тряпичную куклу!
С глухим грохотом измятых доспехов Лотар рухнул на обсидиан в двадцати шагах поодаль, а его тяжелый двуручный меч, вылетев из обожженных перчаток, со звоном проскользил по зеркальному полу и остановился у ног Беовульфа.
Зажимая левой ладонью кровоточащую рану на груди, сквозь пальцы на которой пробивались струйки черного дыма, Медив с тяжелым хрипом повернулся обратно к стоящему на коленях Кадгару и застывшему над мечом гауту.
— Так... будет... куда проще! — прорычал одержимый маг, вновь поднимая налитую смертоносной силой правую руку, чтобы раз и навсегда стереть обоих в пепел.
Но удар не состоялся.
В тот самый миг, когда Медив повернул голову, Беовульф припал к черному камню, и его огромные ладони намертво сомкнулись на длинной рукояти меча Лотара.
Точно так же, как некогда в подводном чертоге морской ведьмы его рука нашла древний клинок гигантов, сейчас герой ощутил под пальцами холодную, благородную тяжесть великого меча Штормграда. И едва воля бесстрашного гаута коснулась зачарованной стали, древние руны по всей длине широкого лезвия взметнулись не прежним мерцанием, а ослепительным, яростным золотым пламенем, словно десяток маленьких солнц взорвался во мраке преисподней!
В один неуловимый, слитный рывок Беовульф выпрямился во весь свой исполинский рост и шагнул вплотную к Хранителю, упирая пылающее острие меча прямо в окровавленную грудь колдуна — ровно над местом, где билось его сердце. Рядом с правым локтем гаута, шатаясь, но глядя прямо в лицо наставнику, встал Кадгар.
— Даже не вздумай шевельнуться, колдун, — тихо, рокочущим басом произнес Беовульф.
Под куполом пещеры повисла звенящая, мертвая тишина, нарушаемая лишь треском золотых рун у самой груди мага. По бледной, запавшей щеке Медива медленно скатилась крупная капля пота.
— Вот, значит, как все обернулось... — глухо проговорил старый маг, переводя взгляд с непоколебимых, как северный лед, глаз Беовульфа на бледное лицо своего ученика с белой прядью на виске. — Только не говорите мне, будто у вас двоих хватит духу вогнать эту сталь до крестовины. Не у тебя же, мой юный, доверчивый Кадгар?
— У него не хватит — хватит у меня, — жестко ответил Беовульф, ни на волос не ослабляя нажима.
— А я думаю, учитель, — хрипло, превозмогая боль в обожженной груди, заговорил Кадгар, — что ты сам привел нас к этому мечу. Та человеческая часть внутри тебя, о которой ты говорил с таким презрением... она ведь не просто искала тепла и дружбы. Она собирала вокруг себя тех, кто сможет тебя остановить, когда тьма возьмет верх окончательно! Ты впустил в башню меня и Гарону, ты не убил нас в трапезной, ты держал при себе Лотара... Мы были твоим последним рубежом, Медив! Запасным выходом на случай, если ты сам не сумеешь удержать зверя на цепи — чтобы твои друзья помогли тебе разорвать этот проклятый круг!
При этих словах лицо Хранителя внезапно дрогнуло. Жестокая, надменная складка у губ разгладилась, багровые угли в зрачках притухли, и из груди старого чародея вырвался тихий, бесконечно усталый человеческий вздох.
— Я ведь и вправду никогда не желал никому зла... — едва слышно, совсем другим, надломленным голосом вымолвил Медив. — Я просто хотел... прожить свою собственную жизнь...
И в эту самую долю секунды, когда могло показаться, что демон отступил, правая рука Медива, залитая черным и золотым сиянием, со змеиной быстротой метнулась вверх — прямо ко лбу Беовульфа, намереваясь одним прикосновением выжечь разум воина.
Но обмануть рефлексы бойца, выросшего в сечах, было невозможно.
В то же мгновение, когда пальцы колдуна дернулись на полдюйма, Беовульф со всей своей нечеловеческой силой послал оба плеча вперед, вгоняя широкое лезвие рунного меча между ребер Медива — сквозь рассеченную грудь, сквозь древнюю плоть, прямиком в самое сердце!
Сияющая золотом сталь с хрустом пробила грудную клетку насквозь и вышла из спины мага на добрый локоть, распоров темную ткань камзола.
Медив судорожно вздрогнул всем телом. Занесенная для удара рука бессильно опала вдоль бедра, а на лице чародея застыло выражение глубокого, почти детского изумления.
Колени Хранителя подломились, и он медленно осел на черный обсидиан. Беовульф, не разжимая железной хватки на рукояти вогнанного по самое перекрестье клинка, припал на одно колено перед ним, удерживая врага на месте, а рядом на камень опустился Кадгар.
И в этот миг перед лицом неминуемой плотской смерти темная пелена в глазах старого мага окончательно рассеялась. На них из-под седых бровей смотрел настоящий Медив — человек, проведший всю свою жизнь в одиночной камере собственного разума и наконец-то увидевший свет сквозь рухнувшие стены темницы. Его окровавленные губы беззвучно шевелились, судорожно ловя горячий воздух и борясь за каждое последнее слово.
— Спасибо... — с булькающим хрипом выдохнул умирающий чародей, глядя на Кадгара и Беовульфа. — Я боролся с ним... сколько хватало сил...
Затем его стремительно тускнеющий взор сфокусировался на суровом, изрезанном шрамами лице исполина, сжимавшего эфес меча в его груди. Слабая, почти виноватая улыбка тронула уголки губ Хранителя:
— Я ведь… даже не помнил… что призвал тебя… — прошептал он. — Когда Саргерас… разрывал моими руками… ткань бытия… Я просто хотел… чтобы кто-то это остановил… Прости меня… Беовульф...
Гаут замер, пораженный этим предсмертным признанием. Значит, тот гибельный водоворот не был ни слепой прихотью стихии, ни посмертным проклятием морской ведьмы — то был отчаянный зов умирающей человеческой души, воззвавшей к нему сквозь бездну мироздания ради спасения целого мира.
— Спи спокойно, Хранитель, — глухо, без прежней злобы произнес Беовульф, глядя в угасающие человеческие глаза. — Твоё желание исполнено.
Ресницы Медива дрогнули и опустились — душа человека наконец обрела долгожданную свободу.
Но зверь, деливший с ним плоть, уходить в небытие без боя не собирался!
Едва последнее дыхание сорвалось с губ чародея, как мертвое тело начало стремительно и жутко преображаться. Седая борода мага с гулом обратилась в бушующий поток жидкого пламени, кожа пошла багровыми трещинами, словно раскаленная медь, а сквозь лобную кость с омерзительным треском прорезались два массивных витых рога! Лишенный сдерживающей узды человеческого духа, сам Саргерас во всей своей первородной ярости рвался наружу сквозь умирающую плоть!
Тяжелый эфес рунного меча в ладонях Беовульфа мгновенно накалился докрасна, словно его вынули прямиком из кузнечного горна. Запахло паленой кожей, а по лезвию от груди демона побежали языки нестерпимого пламени, но гаут даже не подумал разжать пальцы.
Позади, у дальней стены пещеры, со стоном поднимался на ноги в своих дымящихся, закопченных латах Андуин Лотар, а стоящий рядом Кадгар отшатнулся от пылающей фигуры.
— В сторону! — взревел Беовульф.
Упершись сапогом в плечо обращающегося в пламя и тьму мертвеца, гаут одним могучим рывком выдернул рунный меч из пробитой грудины. Поднявшись во весь рост над встающим с колен рогатым чудовищем, Беовульф высоко занес двуручный клинок над головой — и с кличем, от которого содрогнулись бы сами корни гор, обрушил его вниз по широкой, безупречной дуге!
Прикоснувшись к пылающей шее одержимого сосуда, золотые руны на лезвии вспыхнули с яркостью полуденного солнца. Зачарованная сталь, направляемая титанической силой гаута, без малейшей задержки рассекла позвонки и объятую огнем плоть, одним чистым ударом отделив рогатую голову от плеч!
Это было сродни тому, как если бы в глубине земли разом сорвало каменную печать с жерла вулкана.
Все то невообразимое, копившееся десятилетиями могущество Хранителя Тирисфаля и черная бездна Пылающего Легиона, что были заперты внутри одной смертной оболочки, с оглушительным грохотом вырвались на свободу! Ослепительный столп ревущего пламени, золотого света, непроглядной тьмы и черного дыма ударил из обезглавленного тела вертикально вверх, сокрушаясь о высокие каменные своды подземного зала и разлетаясь во все стороны огненным штормом.
Беовульф, воткнув дымящийся меч в обсидиан и прикрыв локтем упавшего рядом Кадгара от обжигающего вихря, сквозь слепящие сполохи увидел, как в самой сердцевине этого бурлящего котла энергий на миг проступил колоссальный, отлитый из пламени и меди рогатый лик Саргераса — искаженный беззвучным воплем бессильной ярости и крушения всех замыслов, прежде чем незримая тяга вышвырнула дух поверженного титана прочь из этого мира, обратно в холодную бездну Великой Запредельной Тьмы.
А когда буря утихла и последние искры погасли под черными сводами, на гладком обсидиановом полу посреди оплавленной железной мебели остались лежать лишь пустые, истлевшие одежды да сухая, сморщенная оболочка кожи — все, что было в Хранителе от человека и от демона, выгорело в этом очистительном пламени без остатка.