Прогнозы Пала оказались слишком оптимистичными. Очистка скального входа в Башню заняла не двое суток, а растянулась на все четыре. Впрочем, я не терял время даром. Все эти дни экипаж и ученики продолжали тренировки, раз за разом выводя транспортник на низкую орбиту и отрабатывая маневры. На третий день я сам занял ложемент пилота на полный полетный цикл. И если подъем на орбиту прошел гладко — стоило лишь плавно наращивать тягу, доверившись ровной работе суспензоров, движков, и избегать резких кренов, — то спуск заставил меня изрядно попотеть.

Вход в атмосферу, борьба с плотными потоками воздуха, непредсказуемый боковой ветер и колоссальная инерция многотонного судна превратили посадку в настоящее испытание нервов и рефлексов. Удерживать эту ревущую гору металла, как и ожидалось, куда сложнее, чем маневрировать в вакууме. На последних метрах, когда нужно было ювелирно погасить скорость и не впечатать корабль в бетон, напряжение достигло пика. Когда посадочные опоры наконец с глухим лязгом коснулись плит базы, я чувствовал себя так, словно провел затяжной спарринг на клинках. Зато теперь я на собственном опыте знал, как ведет себя тяжелый транспорт на каждом этапе полета. И это с использованием суспензоров, что сильно облегчает управление. И еще помогло то, что в нашем секторе небыло бурь.

На четвертый день Пал наконец доложил о готовности прохода. Пришло время заняться нашим пленником. Я спустился в изолятор, где всё это время мариновался Калаб. Теневой босс Синдиката выглядел жалко. Забрав его, погрузил на борт орнитоптера и вылетел в сторону Башни. Приблизившись к нужному месту, я не стал сразу идти на снижение. Вместо этого я заложил широкий вираж, внимательно осматривая скальный массив с высоты птичьего полета.

Внешний вид скалы и прилегающих дюн никак не выделялся. Ландшафт выглядел абсолютно естественным. Искин не просто тупо убрал, чтобы откопать проход. Пал потратил дополнительное время, чтобы перераспределить массы песка, воссоздав естественные следы ветровой эрозии и аэродинамические надувы, которые обычно оставляет после себя буря. Ни один патруль Атрейдесов, ни один случайный орнитоптер контрабандистов, пролетая над этим квадратом, не заподозрил бы, что рельеф был изменен искусственно. Насчёт фрименов уже были вопросы, но ни один из них пока на камеры не попадался.Именно это и стало причиной задержки, но результат того стоил.

Убедившись, что всё чисто, я передал авторизационный код, и часть скалы плавно отошла в сторону, открывая темный зев ангара.

Добравшись на подземном метро до Башни, я лично проконтролировал размещение нашего гостя. Калаба закинули в камеру по соседству с камерой фримена-мстителя. Он сидел на узкой койке, скрестив ноги и закрыв глаза. Он не шелохнулся и никак не отреагировал на шум за решеткой, словно находился в глубоком трансе или без сознания. После я направился в лабораторный отсек.

— Смотрю, у вас всё получилось? — произнес я, входя в главное помещение.

Картина действительно впечатляла. Помимо самого Альдена и Гаммы, у терминалов деловито суетились еще два его абсолютно идентичных, полностью функционирующих клона.

— Да, сэр, — Альден обернулся, отрываясь от схем на экранах, его было легко опознать среди его молодых копий. — Пока наши предположения полностью подтверждаются. Проблем с адаптацией памяти, включая обновлённые дампы, ни у кого не встретилось. Поэтому свободные от работы клоны сейчас посменно занимаются тренировками для ментатов, восстанавливая свою квалификацию.

— Это просто отлично! — искренне обрадовался я. — Тогда перейдем к следующему этапу. Рассчитайте, сколько криоконтейнеров, расходников и прочего оборудования нам понадобится для того, чтобы каждый месяц снимать каждому клону дамп памяти и забирать свежий образец крови.

Альден нахмурился, его разум мгновенно уцепился за странную деталь.

— С резервным копированием памяти всё понятно, милорд. Но для чего нам обновлять кровь? Образцы ДНК прекрасно хранятся и не требуют ежемесячной замены.

Я сделал паузу, формулируя мысль. Эта информация и секрет и недостоверна, так как прецедента ещё небыло, но они в курсе гораздо более опасных секретов.

— Потому что мне достоверно известно: если на основе ДНК человека мастера Бене Тлейлаксу выращивают гхолу, то при определенных обстоятельствах у него может пробудиться память прошлой жизни. И не просто обрывки, а полная оригинальная личность. Но строго до того момента, в который был взят исходный образец ДНК. Для этого гхолу нужно поместить в условия острейшего психологического кризиса — заставить сделать что-то, что полностью противоречит глубинным внутренним установкам оригинала.

На этом моменте мерный стук клавиш в лаборатории разом стих. Все три клона прекратили работу и уставились на меня так же ошарашенно, как и сам Альден-оригинал.

— Милорд, я, безусловно, не сомневаюсь в ваших словах... — осторожно начал ментат.

«Ага, — усмехнулся я про себя, — я по твоим глазам вижу, как ты "не сомневаешься"».

— ...но это же звучит как полный бред! Псевдонаучная мистика. И откуда, позвольте узнать, у вас такая информация?

— Откуда — сказать не могу. Поверь, источник будет звучать еще более бредово, чем сама информация, — жестко отрезал я, пресекая расспросы. — И да, я тоже согласен, что это звучит как бред. Но, тем не менее, мы будем учитывать это как факт. Даже если это в итоге окажется чепухой, регулярный забор крови много ресурсов не потребует, даже с учетом проведения такой процедуры для всех людей Дома. Подчеркиваю, для простых людей — без снятия дампа памяти, просто образцы ДНК, регулярно обновляемые в хранилище. Но если эта информация подтвердится... сам понимаешь ценность такого «сохранения» на случай непредвиденного исхода.

Альден замолчал. Его глаза на секунду остекленели — усиленный мозг ментата обрабатывал переменные. Наконец, он отмер.

— Хорошо, милорд. Как прикажете. Сделаем. Но у меня вопрос: для этого эффекта нужны будут именно гхолы Тлейлаксу? Чем они отличаются от наших методов клонирования?

— Насчет этого не уверен, — я покачал головой. — Но проверить мы это всё равно сейчас не сможем. Одно дело — устраивать клону персональный ад при гарантированно работающей технологии. И совсем другое — ломать психику нашему клону, если на нем этот механизм вообще не сработает просто из-за разницы в способе создания тела. По этой теме пока всё. Что с нашим первым подопытным?

— Здесь тоже всё в пределах ожидаемого, — Альден профессионально переключился на текущие эксперименты. — Процесс снятия дампа памяти проходит как обычно, без отклонений. Но вот при записи его на чистого клона... он переносится лишь частично. Фрагментарно. Мы пока работали с пятью клонами фримена. Пять клонов — пять совершенно разных результатов и искажений. Всё в точности сходится с информацией из архивов Годика.

Ментат кивнул в сторону медицинского блока.

— Сейчас мы пытаемся снимать память по частям. Как в естественной форме, так и под точечным стимулированием нужных разделов коры головного мозга. Именно эта стимуляция и начала вызывать у оригинала такую реакцию. Пока он оставлен в покое, чтобы нервная система успела восстановиться. На очереди эксперимент с многократной перезаписью данных на одного носителя.

— Ясно, — мрачно ответил я, обдумывая услышанное. — Я привез Калаба. Он теперь тоже поступает в ваше полное распоряжение. Можете расширять базу экспериментов.

— Значит, со снятием дампа памяти проблем нет? — уточнил я.

— Нет. Так же, как и с нашими клонами, и с самим Годиком, — подтвердил Альден. — Ему стало очень интересно всё же разобраться в процессе и оптимизировать его так, чтобы перенос работал не только на структурированном мозге ментата, но и на обычных людях. Это была его главная исследовательская задача и он на ней в какой-то мере зациклен. Особенность ИИ? Возможно.

— Хорошо. Тогда снимите дамп с меня, и ещё... — я замялся на мгновение, подбирая формулировку. — Попробуйте досконально проверить мой мозг. Есть вероятность, что я когда-то побывал в руках мастеров Тлейлаксу, хоть и не помню этого. Они могли внедрить в меня свои закладки — скрытые триггеры на базе искусственных нейросетей.

Я сказал чистую правду, просто тактично умолчав о некоторых нюансах своего происхождения.

— А ты, Пал, проконтролируй весь процесс, чтобы не случилось никаких проблем, — добавил я в пространство лаборатории.

— Легко, Кейн, — тут же отозвался из скрытых динамиков ровный голос Искина.

Альден посмотрел на меня с легкой, понимающей улыбкой.

— Тоже не можете сказать, откуда такая специфическая информация? — поинтересовался он, но развивать тему не стал. — Хорошо, проверим. Ложитесь.

Он указал на медицинский ложемент для чтения памяти. Я послушно лег. Гамма склонился надо мной, настраивая датчики и закрепляя оборудование. Я прикрыл глаза... и мгновенно уснул.

И тут же проснулся. Замер, прислушиваясь к себе и проверяя ощущения. Ничего нового, чужеродного или странного не чувствовалось, голова была непривычно ясной. Казалось, я просто закрыл глаза и сразу же открыл их. Но времени точно прошло не одно мгновение: в углу лаборатории стоял вооруженный дрон Пала, а Альден и его клоны о чем-то жарко спорили, сгрудившись у экранов с трехмерными проекциями мозга.

— Альден? — позвал я, садясь на ложементе. — Как всё прошло? Что-то обнаружили?

Ментат вздрогнул, переглянулся со своими копиями и быстро подошел ко мне. Он выглядел чем-то невероятно возбужденным.

— Да, милорд. Очень многое, — Альден нервно сглотнул. — Вы действительно побывали у Тлейлаксу, и они действительно в вас покопались.

Я напрягся и замер, ожидая приговора.

— Но теперь это всё однозначно не работает, — поспешно добавил ментат.

— Точно? — прищурился я, недоверчиво сверля его взглядом. — Уверены? Как вы это определили?

— Уверен. Абсолютно, — он замялся, подбирая слова. — Но то, что уничтожило работу Тлейлаксу... оно само по себе не естественно.

Он жестом пригласил меня подойти к консоли и указал на мерцающий экран.

— Поясни, — подобрался я.

— Видите вот эту структуру? — Альден вывел на монитор снимок проекции человеческого мозга, где четко выделялась упорядоченная геометрическая сетка, проходящая по всему объему. — Это стандартный мнемонический имплант Годика. А теперь сравните с этим.

На соседнем экране появилась ещё одна проекция. Там тоже просматривалась похожая сетка, но она была на порядок, если не на два, гуще и сложнее. Она была еле заметна, очень тонка, переплетаясь невообразимыми узорами и уходя глубоко в подкорку.

— Что это? Закладки Тлейлаксу?

— Нет, милорд, — голос Альдена дрогнул, выдавая смесь научного восторга и скрытой тревоги. — Это то, что прямо сейчас растет внутри вас. И внутри меня. И внутри леди Элары. То, что в нас занесли наши симбионты! Вы замечали в последнее время, что стали лучше, острее чувствовать своего Крайта? Понимать его без слов? Я с Ониксом — да. Этот процесс ещё не завершен, но что-то сделать мы тут уже не сможем. Эта нейронная сеть не только пронизывает весь мозг, она спускается дальше и прорастает в само тело!

От таких откровений я просто завис. Краски схлынули с моего лица. Мой собственный питомец, мой ручной монстр, прямо сейчас перестраивал мою нервную систему изнутри. — И что хорошего в том, что мы заражены непонятно чем? — процедил я.

— Почему сразу заражены? — Альден пожал плечами, выступая в защиту симбиоза. — Риск, конечно, есть, и он не изучен. Но пока ничего плохого я на себе не ощутил. Вы, полагаю, тоже. Наши когнитивные и физические показатели только растут.

— Ла-а-адно... — я с силой потер виски, чувствуя, как начинает пульсировать кровь. — Это надо лечь и очень хорошо обдумать. В тишине. Так что в итоге с закладками Тлейлаксу?

— А, с ними всё просто, — отмахнулся Альден, возвращаясь к первоначальной теме. — Имея перед глазами два таких ярких примера — имплант Годика и вашу новую симбиотическую сеть, — обнаружить чужеродные, не принадлежащие им искусственные структуры оказалось не так уж сложно. Их прекрасно видно, когда знаешь, что и где искать, хотя Тлейлаксу и пытались мастерски замаскировать их под естественные нейронные связи. Точнее, мы обнаружили только их обрывки. Они локализовались в двигательном отделе и в зонах, отвечающих за зрение и слух.

Ментат позволил себе торжествующую улыбку.

— Спешу вас обрадовать, милорд. Эти закладки мертвы. И они были разорваны вашими новыми естественными нейронными связями еще до контакта с ящерицей-симбионтом. С большой вероятностью это эффект от стимуляции мозга огромным количеством спайса, а сейчас эта симбиотическая сеть их окончательно добила. Ваш собственный мозг взломал и уничтожил их.

А вот это были действительно хорошие новости.

С этими мыслями я покинул лабораторию и ушел к себе в комнату, глубоко погруженный в тяжкие раздумья. Теперь всё вставало на свои места. Понятно, почему после того раза закладка Тлейлаксу больше не сработала. Мощнейшая стимуляция спайсом, изменила нервную систему, просто стерла её, выжгла, как чужеродную и вредную часть. Мой собственный мозг, подстегнутый спайсом, перестроился и сбросил чужие оковы. И это было очень, очень хорошо.

А вот то, что во мне сейчас прорастает непонятно что — очень нехорошо.

Я тяжело опустился на край кровати, уставившись в стену. Да, пока никаких проблем нет. Наоборот, я чувствую себя здоровее, быстрее и выносливее, чем когда-либо. Но где гарантия, что однажды — бац! — и меня не возьмут под контроль? Причем под контроль куда более полный, глубокий и абсолютный, чем тот, что был у хозяев аксолотль-чанов. И самое паршивое, что Альден прав: сделать с этим что-то действенное уже физически невозможно. Точка невозврата пройдена. Мы связаны слишком крепко.

Тихий шорох когтей отвлек меня от мрачных мыслей. Дверь бесшумно скользнула в сторону, и в комнату пробрался Крайт.

Огромный бронированный ящер остановился посреди каюты и уставился на меня своими немигающими, холодными глазами. И вдруг, через ту самую, прорастающую в подкорке нейронную сеть, от него явственно повеяло недоумением. И легким, почти щенячьим беспокойством... за меня.

Я невольно выдохнул и грустно улыбнулся.

— Что же вы такое на самом деле? — тихо спросил я, разглядывая монстра. Крайт в ответ лишь чуть склонил массивную голову, не сводя с меня глаз, словно пытаясь понять причину моей тревоги.

Удивительно, но от него, от моего Крайтика, я не ощущал ни малейшей угрозы. Только глубинную преданность и какое-то странное единства….ха…единство. Но если они — лишь симбионты... есть ли кто-то выше них? Какой-нибудь коллективный разум, ждущий своего часа в глубинах космоса?

В памяти всплыли знания из моей прошлой жизни. Песчаная форель в итоге слилась с телом Лето Второго, навсегда изменив его биологию и превратив в тысячелетнего песчаного червя-мутанта, Бога-Императора.

— Во что же тогда превратимся мы с вашей помощью? — пробормотал я в тишину каюты, глядя в глаза ящеру. — В рептилоидов?

С губ сорвался короткий, нервный смешок от этой нелепой, абсурдной мысли.

Или... в свете последних новостей... уже не совсем абсурдной?

«Русы не против ящерок!.. Да блин! Какая же ересь в голову лезет!» — я с силой потер лицо ладонями, пытаясь вытряхнуть из сознания внезапно всплывшие воспоминания.

Мозг, перегруженный внезапным стрессом, начал подкидывать совершенно сюрреалистичные ассоциации.

«Элара —Аргонианская Дева... Да бл...!!!»

Я резко мотнул головой и зажмурился. Воображение услужливо нарисовало утонченную аристократку Элару с чешуей и хвостом, и этот образ грозил окончательно добить мой здравый смысл.

Крайт, внимательно наблюдавший за моими метаниями, издал тихое, вопросительное урчание. Он подошел вплотную и тяжело ткнулся бронированной мордой мне в бедро, словно пытаясь успокоить. По его меркам, хозяин явно вел себя странно.

— Нет. Всё. Надо поспать, — вслух постановил я, тяжело вздыхая. Организму требовалась перезагрузка. — Надеюсь, сны будут нормальные?

Крайт только фыркнул, устраиваясь на прохладном металлическом полу рядом с моей кроватью, и свернулся в темный клубок.