Момент возникновения мысли можно сравнить с любым другим напряжением в нашем теле, будь то мышцы, сердце или желудок — все они так или иначе посылают один и тот же сигнал: «Идут строительные работы». Но мы уже свыклись с фактом, что после тренировок не нужно тренироваться ещё — мышцам нужно расслабление, а их боль — сигнал перестроения тканей, разрушения и роста; после приёма пищи не нужно есть ещё — нужно дать желудочно-кишечному тракту переварить продукты и распределить их энергию. Почему бы не применять то же отношение к нашим эмоциям и мыслям?

   Ведь более-менее очевиден факт того, что между мыслями есть пробелы тишины, где мы продолжаем существовать и даже не разваливаемся на части, но тогда какую роль играет мыслительное напряжение со всеми его фантазией, хитростью и страданием? Зачем мы культивируем в своих головах сюжеты неудач, ненависти к другим или романтического одиночества? Могу ли я / мы / вы предположить, что именно по той же причине, по какой мышцы болят в момент эффективной тренировки?

   Тогда страдание приобретает характер танца, не так ли? В момент самого страдания мозг уже решает проблему страдания без вашего ведома, транслируя сигналы идей и воспоминаний, которые он предлагает просто наблюдать и интегрировать для движения вперёд. Именно наблюдать, а не реагировать. Ум ничего не требует от вас, как и мышцы не требуют ничего взамен, — они лишь просят расслабиться и наблюдать интеграцию, рост. В сущности, реальное состояние человека — это покой, чередующийся моментами трения, — [не]знание, чередующееся размышлением, — а не наоборот. Как тишина до и после прослушивания музыки — не одна и та же тишина. Мы сделали культ из амбиций, превозмогания и самого страдания. И когда я говорю, что хочу прекратить страдание, то, предположу, вы можете только посчитать меня сумасшедшим, ибо достаточно увидеть нашу жизнь для понимания, что мы не хотим прекращения страданий: в наших привычках, нашем общении с близкими, наших войнах.

   И войной мы отвечаем на войну: мы начинаем осуждать наши мысли ума с помощью другой мысли; мы начинаем воспевать влюблённость, а не любовь сердца, наступающую после «притирания» с партнёрами и друзьями; мы забиваем желудок всем подряд лишь бы добраться до следующего напряжения. Затем в тревоге мы бежим к врачам и психотерапевтам, будде и христу, продолжая замкнутый круг, а не позволяя себе увидеть проблему здесь и сейчас. Нам волны дороже покоя океана.

   Тело отвечает нам той же монетой: инсультом на неуважение ума, инфарктом на неуважение чувств и раком желудка на неуважение голода. Депрессией на неуважение... чего? Ведь если зачастую нам очевидно, что мы не тело, то можем ли мы в таком случае заявлять, что мы — наши мысли? Тогда что именно транслирует депрессию, когда мы притворяемся теми, кем не являемся, и предлагает себя пронаблюдать и интегрировать?