и. 

→ ◯

Мяу.

В поисках своего отражения человек разглядывает реку, пока медведь ловит в ней рыбу. Один уходит ни с чем, кроме урока, а второй — сытым тем, что есть.

0:00 Попался!

1:30 Здесь ничего нет

2:30 Кроме тебя

Web ⋅ YouTube

• Ум и тело — это две крайности человеческого существования, несведённые воедино.

• Мы начинаем жизнь с тела и очень скоро перескакиваем в иную крайность — ум, склонный разделять и существовать только через крайности. Обе крайности, тело и ум, сосредоточены на безопасности и комфорте: инстинкт выживания и интеллект порядка.

• Это оставляет неисследованными живот и грудь — настолько же необходимые нейрофизиологические центры, обеспечивающие целостность нашего существования, где сердце чувствует и сострадает, а живот, — кишечник и диафрагма, — интуитивно знает истину без называния её таковой.

   Момент возникновения мысли можно сравнить с любым другим напряжением в нашем теле, будь то мышцы, сердце или желудок — все они так или иначе посылают один и тот же сигнал: «Идут строительные работы». Но мы уже свыклись с фактом, что после тренировок не нужно тренироваться ещё — мышцам нужно расслабление, а их боль — сигнал перестроения тканей, разрушения и роста; после приёма пищи не нужно есть ещё — нужно дать желудочно-кишечному тракту переварить продукты и распределить их энергию. Почему бы не применять то же отношение к нашим эмоциям и мыслям?

   Ведь более-менее очевиден факт того, что между мыслями есть пробелы тишины, где мы продолжаем существовать и даже не разваливаемся на части, но тогда какую роль играет мыслительное напряжение со всеми его фантазией, хитростью и страданием? Зачем мы культивируем в своих головах сюжеты неудач, ненависти к другим или романтического одиночества? Могу ли я / мы / вы предположить, что именно по той же причине, по какой мышцы болят в момент эффективной тренировки?

   Можно ли увидеть в одном дне все жизненные этапы, понаблюдав за собой и другими достаточно пристально?

   Изначально, с самого детства, нам свойственно просыпаться довольно рано. Как и ребёнку, первое, что нам естественно нужно, — выжить: проснуться в тепле, поесть, справить все прочие нужды, после которых уже направиться далеко не на работу. Ведь никакие подрастающие дети не работают — они играют и исследуют. Так и мы вновь знакомимся с видом за окном и всем, что нас окружает. В нас горит безграничное, даже если подавленное, любопытство. Абсолютная неудовлетворённость и стремление утолить её в неизвестном мире.

   Разве не с тем же связаны утренние, казалось бы, бессознательные возбуждения тела? Именно подростками мы начинаем исследовать противоположности и нас к ним неимоверно тянет — так и утро в естественных условиях наиболее связано с сексуальной тягой, независимо от пола. Стоит упомянуть и подростковые поллюции, возникающие из сна — небытия, пустоты, смерти, — которые уже не возникают во взрослом возрасте, когда, как мне кажется, мы наиболее далеки от нашего истока. И если подросток всё ещё ближе к реальности, чем я, то можно ли предположить, что смерть таким образом и есть наивысший оргазм — абсолютное высвобождение энергии? Ведь каждый мог наблюдать, как старики, в сущности, возвращаются в детство.

   Могу ли я хотеть своё несчастье; свои выстраданные минуты тишины в изоляции от тех, с кем я когда-то грезил быть в близости? Могу ли я хотеть извечные ссоры и повседневные уколы среди родных, которым сам же способствую? Могу ли я хотеть все свои творческие неудачи и обрушившиеся амбиции? Могу ли я хотеть всю эту материальную бедность, которая растёт пропорционально моим усилиям жить стабильно и безопасно? Могу ли я хотеть неизбежность смерти, забирающей все мои старания в свой бездонный карман?

   Что если я могу хотеть всё это? Не станет ли это тем самым счастьем, которое я всё время искал? Ведь счастье никогда не бывает с нами, когда мы его ищем, не так ли? Оно всегда существует в наше отсутствие: в объятиях деятельности, отдыха или любимых. Мы без усилий не обращаем на него внимание и только тогда оно настигает нас. Что если не сопротивляться несчастью? Разве оно не прекрасно в момент осознания, чем в постоянных попытках избежать его, — спрятать его от того, от кого ничего нельзя скрыть? Не делаем ли мы только хуже своей борьбой? Переживаемое несчастье может порождать творчество, сострадание и любовь — стоит только прислониться к его плечу, но делаем ли мы это? Разве все эти созидательные черты несчастья не свойственны счастью в той же мере, следовательно, не растворяем ли мы проблему лишь своим пристальным присутствием наедине с ней?