Бледно-голубая картинка неба, местами истрёпанная ветром до  облаков,
кружит каруселью, замедляясь всё больше, и чудится, что вот-вот, немного
ещё, и она вовсе встанет на месте, давая сойти. А после, взвизгнув
упрятанным глубоко основанием, примется за своё вновь, поглядывая
сердито, да бормоча скрипучим голосом, не обращаясь ни к кому и ко всем
разом:
- Ишь, сойти им, видите ли! Неймётся всё. И куда только торопятся?!
С самого края карусели земли, на другую её сторону старается поспеть
Некто, в старомодном шлеме, похожем на лопух. Опускающийся на спину
лоскут прикрывает выступающий на седьмом позвонке горб от привычки к
сидячей работе. Некто усат, и не абы как, слабым, заметным едва намёком
над губой, но всерьёз, не шутейно. Двухцветные ленты волос, уходящие
корнями в ноздри, развеваются по ветру на манер флажков аж до самых
плеч. Те части, что седы, кажутся приставшей пеной, не отёртой с лица
после немалого глотка от чаши неба.
Некто совершал то, что умел, открыто, ни от кого не таясь, но со
обострённым вкусом людей, понимающих толк в жизни, с удовольствием,
лишённым безмятежности, познанным в потерях, прочувствованным
кровоточением сердца посреди горестей и переполненным отчаяния успеть
как можно больше.
Некто явно спешил. Вид его безупречно прямой спины гасил любые
возможные усмешки вослед, а развевающиеся ленточки усов вызывали желание
отдать  ему честь, нежели дать волю высокомерию.
Ведь и впрямь, - мало ли кем мог оказаться сей Некто. Да и не
карусельщик ли он вдруг?!  А если же нет, так не пенять же ему за то.