Ночной воздух на вершине Горы был холоден и неподвижен, словно застыл в ожидании чего-то неотвратимого. На отряд незваных гостей это место давило почти физически. Древние скалы нависали над пришельцами с безмолвным укором. Лиса в своем багряно-черном атласном платье с золотым шитьем стояла неподвижной статуей, хмуро всматриваясь в черный провал входа в подземное царство.

Рядом, забыв о церемониях, замерла Китара. Пальцы девушки сжимали рукоять клинка с такой силой, что тонка кожа перчаток жалобно поскрипывала. За их спинами, сохраняя безупречное построение, рассредоточились остальные ассасины Лисицы — безликие тени в чёрном, готовые атаковать и умереть по первому слову своей богини.

— Госпожа, — нарушила молчание Китара, она понизила голос, но любой звук все равно был неестественно громким в этой гнетущей тишине. — Отряд готов к спуску. Ждем только вашего приказа. — Девушка чуть нахмурилась, прежде чем добавить, и в её голосе зазвучали стальные нотки. — Мы вытащим этого мальчишку из самой глубокой норы к вашим ногам!

Лиса поджала пухлые губы и покачала головой, не отрывая взгляда от темного проема, который, казалось, впитывал в себя весь окружающий свет.

— Вы туда не пойдете, — хмуро произнесла она, и продолжила, глядя на пораженную помощницу. — На своей территории внутри Горы этот древний монстр абсолютно непобедим. Даже я не смогу защитить вас в его подземельях.

Лиса замолчала и вновь вперила пристальный взгляд в тоннель, будто прислушиваясь к чему-то, что недоступно слуху других.

В словах красноволосой богини не было привычной надменности, лишь неохотное признание факта собственной слабости, которую она редко позволяла себе проявлять.

Глубоко пораженная Китара забыла, как дышать, ощущая, как почва уходит из-под ног. Она никогда не слышала, чтобы ее госпожа признавала чью-то силу равной своей, а уж тем более — превосходящей. Это было так же немыслимо, как если бы солнце признало своё бессилие перед ночью.

— Госпожа? — девушка от волнения полностью растеряла церемониальную сдержанность, голос ее дрожал от возмущения. — Но мы не можем просто... отступить. Этот человек ведь принадлежит вам!

— Он там, — Лиса говорила скорее сама с собой, глядя куда-то вглубь, будто ее глаза могли разглядеть сокрытое под толщей земли. — Но добраться до него будет сложно. Судя по глазам моей ящерицы, мальчик не выглядит безвольным пленником. Двигается свободно, говорит без принуждения... Возможно Дух Горы не удерживает его силой.

Услышав это, Китара встрепенулась. Опытный шпионский ум, годами оттачивавший искусство находить слабые места, мгновенно нашел решение. Цепкая мысль, рожденная наблюдениями в деревне, воспоминаниями о жалкой лачуге деда и тех крохах информации, что она собрала о рыжем юнце, сложилась в четкий план.

— Тогда не нужно вытаскивать его силой, сражаясь с превосходящими силами Духа Горы, а выманить самого мальчишку, — предложила она и торопливо продолжила. — В деревне остались его родные: мать, два младших брата и дед. Я видела их, когда собирала сведения. Жалкие, ничтожные людишки, но... — девушка подыскала нужное слово, — я мельком слышала, у них были хорошие отношения. Если он действительно не пленник Горы, наша приманка сработает. Госпожа, деревня совсем недалеко, позвольте мне захватить этих людей?

Лиса обернулась, в ее глазах вспыхнула знакомая Китаре искра — смесь одобрения и охотничьего азарта. Алые губы изогнулись в довольной ухмылке.

— Неплохо, — протянула она, и в её голосе снова зазвучали привычные властные нотки. — Очень неплохо. Ты никогда не перестаёшь радовать меня своей изобретательностью.

Лиса окинула взглядом безликие тени в черном:

— Ступайте, мои тени. Вернитесь к рассвету и постарайтесь не шуметь.

***

Арен проснулся от того, что ему грубо зажали рот и скрутили руки за спиной. В предрассветных сумерках он успел разглядеть лишь пару молчаливых фигур в чёрном, склонившихся над его кроватью и кроватью младшего брата.

Таэль, разбуженный резким движением, попытался закричать, но его грубо заткнули, запихав в рот первую попавшуюся тряпку. Их мать, Лейа, не издала ни звука, когда её подняли с лавки у очага. она лишь безучастно позволила набросить на худые плечи чужой плащ.

Всё произошло так быстро и тихо, что, казалось, сама ночь поглотила их без остатка. В считанные минуты их, вместе с несколькими деревенскими, схваченными в собственных постелях, вывели за околицу и погнали вверх по горной тропе. Мрачные, безмолвные люди, похожие на тени, вели их через густой утренний туман к вершине Горы, и только приглушённые всхлипы Таэля нарушали зловещую тишину.

***

Спустя несколько часов, когда солнце тронуло верхушки вековых сосен, связанные люди сидели под присмотром пары охранников на каменистой площадке и грозный силуэт Горы нависал над ними.

Воздух был пронзительно холодным, и от этого восьмилетний Таэль дрожал ещё сильнее. Кляпы пленникам позволили вытащить и теперь мальчик прятал лицо, заглушая рыдания в комке грязной ткани, прижатой к лицу. Его старший брат, Арен, сидел с неестественно прямой спиной, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

— Мама? — тихо, сквозь слезы, позвал Таэль, глядя на неподвижную фигуру Лейи, прислонившейся к старому дереву. — Мама, нам страшно…

Но женщина не откликалась. Ее взгляд был пуст и устремлён в никуда. Арен, видя, что младший брат вот-вот расплачется громче, потянулся к нему связанными руками.

— Тихо, Таэль, — прошептал он, сам едва сдерживая дрожь. — Все… все будет хорошо. Молчи, пожалуйста.

Их мать была далеко, в своём собственном оцепенении, не в силах стать опорой. Мальчик, сам напуганный до смерти, пытался быть сильным ради брата, но его утешения тонули в леденящем страхе, что исходил от их стражей и от этой жуткой, безжалостной Горы.

Лиса медленной, вальяжной походкой обошла своих пленников, сопровождаемая вездесущей Китарой. Взгляд женщины, полный презрения, скользнул по избитым, покорным мужчинам, по дрожащим детям, и наконец остановился на Лейе.

Красавица в дорогих одеяниях подошла к истощенной бледной женщине, сидящей на холодной земле, и запах дорогих благовоний, исходивший от алых локонов богини, ударил в ноздри женщине, пропахшей дымом очага.

— Значит, это ты, — тихо, почти ласково прошипела Лиса, наклоняясь. Пальцы с красными ногтями мертвой хваткой впились в подбородок Лейи, заставляя ту повернуть лицо. — Ты — та потаскуха, что раздвинула ноги перед моим Обещанным? Еще и умудрилась украсть у него каплю моего божественного духа для своего щенка. Но ничего, вскоре мальчишка станет моим, а ты умрешь и все вернется на свои места.

Лиса с жестокой ухмылкой вглядывалась в застывшее лицо Лейи, ожидая хоть какой-то реакции, но то не ответила, не шевельнулась. Зеленые глаза оставались пустыми, будто смотрели сквозь богиню. Такое отрешение, такая полная потерянность взбесили Лису сильнее любых слов. Она с силой встряхнула женщину.

— Слышишь меня, падаль? — голос Лисы сорвался на крик.

Ладонь обожгла Лейе щёку, голова ее дернулась, ударившись о сосну. На сероватой щеке тут же проступил багровый отпечаток. Но Лейа лишь медленно, вернула голову в прежнее положение. В ее глазах не было ни страха, ни ненависти, лишь все та же непроглядная пустота.

Лиса в бешенстве отступила от женщины, будто та оказалась прокаженной. Её собственное бессилие, эта унизительная необходимость устраивать жалкий спектакль с заложниками вместо того, чтобы просто забрать свое — все это закипало в ней медленным, ядовитым гневом. Она резко развернулась, тяжелые складки ее багряно-черного платья взметнулись, словно крылья хищной птицы, и зашагала прочь, чтобы не видеть людей.

Давящая тяжесть нарастала с каждым часом, и она знала — Дух Горы видел все происходящее на поляне. Богиня чувствовала кожей его безмолвное внимание, исходящее из самой толщи скал.

Сама необходимость ждать, пока невидимый соперник в пещерах соизволит ответить, была для её гордыни пыткой. Вся её хищная, божественная натура бунтовала против этой роли — сидеть сложа руки и просто ждать.

Черный провал входа в Гору вновь привлек ее внимание. Вся ее ярость, все кипящее негодование ушли. Она ждала и была готова к встрече.

***

Лейа слышала далекий плач Таэля. Он был тонким и беспомощным, словно писк захваченного зверька. Ребенок звал ее снова и снова, но звук будто доносился сквозь толщу воды. Женщина сидела, прислонившись к шершавой коре дерева, её сознание витало где-то далеко, в безопасной пустоте, которую она с таким трудом возвела вокруг себя.

Но тут Лиса, раздраженная ее молчанием, резким движением схватила Лейю за подбородок. Горячие пальцы богини впились в кожу женщины с той же безжалостной силой, что и пальцы в черной перчатке много лет назад. Боль, резкая и унизительная, стала ключом, сорвавшим внутренний замок.

Звук пощечины в череде воспоминаний слился с другим звуком — глухим ударом кулака в живот. Крик Таэля превратился в предсмертный хрип ее подруги Агнии, что умерла, когда им обеим не было и двадцати лет.

Яркие утренние лучи погасли, сменившись тусклым светом факелов в закопчённой избе, и настоящее для Лейи перестало существовать.

***

Сначала всплыли обрывки, острые и незавершенные, как осколки разбитого стекла. Они проносились перед её внутренним взором, сменяя друг друга — и светлые, теплые дни ее юности, и те, что обнажали рваные раны прошлого.

Вот ее крохотные руки утонули в теплых мозолистых ладонях Карста. Он смотрит в глаза Лейе с восторженным обожанием, словно не верит собственному счастью.

Смущённая улыбка юноши и тихие, торжественные слова: «Отец благословил. После осеннего костра сыграем свадьбу», — казались девушке нерушимым обетом, началом их счастливой жизни. Той весной Лейа и Карст были совсем юными, почти детьми, и их сердца трепетали от счастья, ведь родители наконец-то дали согласие на помолвку…

Тепло и свет ее юности растаяли, будто их и не было, погрузившись в холод осенней ночи. Лейа вспомнила: тогда солдаты ворвались в деревню, хватая людей, как скот, и грубо запирали их в собственных домах, не слушая причитаний.

Повсюду звучали отрывки приказов, крики, лязг металла. Ветер пах кровью тех, кто пытался отстоять свой дом. Простые люди, вооруженные лишь охотничьим снаряжением, сопротивлялись меньше часа. Обученным воинам ничего не стоило сломить их волю, и деревня замерла в страхе, раздавленная железным сапогом оккупанта.

И именно в этот день Лейа встретила свою судьбу.

Лейа с родителями сидели, сжавшись в углу, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не привлекать внимание людей снаружи. Пусть берут что хотят и убираются. Мама тихо плакала, отец гладил ее по голове.

Дверь отворилась, в дом заглянул человек в забрызганных кровью доспехах, коротким взглядом окинул помещение и задержался на Лейе. Он подошел к девушке и не говоря ни слова грубо схватил ее за плечо, забирая из родительских объятий, та тихо охнула от боли.

— Что ты творишь, нелюдь?! — взвился было ее отец, но был тут же осажен мечом, сверкнувшим у горла.

— Девка идет с нами, у меня приказ, — бросил мужчина в доспехах и выволок вяло брыкающуюся Лейю за порог.

Дом, ранее принадлежавший старосте, теперь был окружен охраной и ярко освещен факелами. Именно туда привели Лейю и еще с дюжину девиц и молодых женщин. Притащивший девушку солдат запихнул ее последней в ряд и поспешил в дальнюю комнату, чтобы отчитаться:

— Бабы по вашему приказанию доставлены, Милорд!

Через минуту оттуда вышел высокий стройный человек с длинными огненно-рыжими волосами и высокими скулами, за которым следовал солдат, отчего-то казавшийся маленьким рядом с этим мужчиной.

Рыжеволосый незнакомец был красив, как вырезанный из агата демон, его холодный, безразличный взгляд заставлял сердце сжиматься. Он медленно проследовал вдоль строя перепуганных девушек, разглядывая их с тем же отстранённым интересом, с каким покупатель в лавке мясника осматривает развешанные туши, выбирая самую свежую.

Наконец его взгляд остановился на Лейе, изящный взмах руки:

— Я возьму вот эту, — он чуть помедлил, размышляя. — Двоих пусть заберут офицеры, троих отдайте солдатам, до их жизней мне дела нет, остальных заприте где-нибудь. Больше в деревне никого не трогать. Кто нарушит приказ — будет казнен на месте.

— Будет сделано, — отрапортовал солдат и подхватил Лейю под локоть.

— Мерзкий сукин сын, даже не думай ко мне прикоснуться, — закричала перепуганная девушка, обращаясь к главарю, дергаясь в руках у схватившего ее солдата, — да я…

Кулак в латной перчатке впечатался ей в живот, ниже ребер.

— …Кха! – Закашлялась Лейа, пытаясь вдохнуть, колени подогнулись, все ее небольшое тело тряслось от боли. Наконец она справилась с голосом и глядя в глаза рыжему демону прохрипела, — Сунешь ко мне свой поганый стручок, и я его откушу.

Шшшшух…

— Ааааааа! – короткий свист и тонкий истошный визг наполнил комнату.

Командующий стряхнул кровь с меча и убрал его в ножны, девушка слева от Лейи кулем повалилась на пол, дергаясь в конвульсиях. Бордовые струи хлестали из ее рассеченного горла, глаза были распахнуты в немом вопросе. Остальные с визгом отпрянули к стенке.

— Агния?.. — выдохнула Лейя имя подруги, не веря своим глазам.

— Раз бить тебя бесполезно, так тебе должно быть понятнее, — протянул рыжий демон ухмыляясь. Медленно, роняя слова как камушки в воду, он произнес, — Я выбрал тебя. Из твоего ротика должно доноситься «да», «хорошо, «спасибо», «поняла» и «еще». Посмотри внимательно, лапушка, — он резко схватил ее затылок рукой в черной кожаной перчатке и заставил наклониться совсем близко к остекленевшим глазам мертвой подруги, — вот так выглядит твое «нет». Запомни хорошенько и представляй каждый раз, как только это неприятное слово окажется у тебя на языке.

Затем на шее девушки под его пальцами вспыхнули языки пламени, но погасли, не причинив вреда, остался только отпечаток в виде ошейника из цепочки витиеватых красных символов.

— С моей личной меткой убежать ты не сможешь, убить себя — тоже, — сообщил мужчина, — но за каждую попытку людей в твоей деревне будет становиться на одного меньше. Ты все поняла?

— … да, — шепнула Лейа совсем тихо

— Согласна быть послушной и не доставлять мне проблем? — яркая улыбка расцвела на лице ее мучителя.

— Хорошо…

***

После этого начались дни, слившиеся в один сплошной унизительный кошмар.

Его звали Кассиан ле Монт, военный, сын дворянского рода их родной страны.

Из обрывков речей и донесений военных Лейа поняла, что в этих горах он скрывался от преследования кого-то, кто хотел его смерти. Где-то там внизу шла война и эти городские крысы прятались тут, пережидая бурю. А ей и ее родным просто не повезло…

Кассиан не бил её, и так было куда хуже. Он приносил ей еду — такую, что не снилась никому в деревне, — и ставил перед ней, как ставят миску собаке. Он мог часами говорить с офицерами о передвижениях войск, о том, чтобы «вырвать трон у захватчика», «объединить провинции», игнорируя Лейю, угрюмо сидящую в углу

***

Первый раз, когда Кассиан взял Лейю не было ни криков, ни угроз. Он не стал приставлять к ее горлу клинок и не рвал одежду. Вместо этого он приблизил к ее лицу свое, идеальное и безжалостное, и прошептал на ухо:

— Ты сама мне все отдашь. Добровольно. Я не терплю грубости с женщинами.

И, что было самым чудовищным, Кассиан оказался прав. Ее собственное тело, повинуясь древним, предательским инстинктам, с легкостью откликалось на прикосновения умелых пальцев. В то время как разгоряченный разум Лейи метался, разрываемый между ужасом, ненавистью и стыдом.

Позже Кассиан оделся и ушел.

В одиночестве, слезы жгли лицо девушки, а в памяти одна за другой всплывали картины прошлой ночи: ее собственный голос, раз за разом умоляющий «да» и «еще», и ее бедра, предательски подавшиеся навстречу, чтобы принять его глубже, вопреки всем усилиям воли. Ее грудь, ощутившая ласку нежных пальцев при первом воспоминании о произошедшем, немедленно отозвалась жаркой волной «еще!».

Все ее юное, недавно расцветшее тело, впервые познавшее мужчину, кричало от возбуждения.

А утром на девушку обрушилась новая волна — осознание всей глубины падения. Перед глазами встало лицо Карста. Парень смешно краснеет, тепло, искренне улыбается и с легкой запинкой от смущения говорит: «Я л-люблю тебя, Лейя».

И следом картина прошлой ночи, резкая и постыдная: она обнаженная стоит на коленях, ее рот полон, волосы стянуты в кулаке мужчины, а по подбородку стекают мутные, липкие капли ее позора.

В тот день единственное, что удержало Лейю от того, чтобы перерезать себе горло осколком разбитого кувшина, было воспоминание о его обещании:

«Попытаешься убить себя — не выйдет, но умрет кто-то в деревне».

Она уже была опозорена, ее душа растоптана, но этот кошмар не мог длиться вечно. Лейа решила умереть позже или, сжав в кулаке последние остатки воли, поискать способ убить рыжего демона.

***

Марша, мать покойной Агнии, вынуждена была приносить Лейе еду, греть воду для купания и прибираться в доме, где поселился Кассиан.

Однажды, расставляя на столе горшочек с супом, хлеб и приборы, эта женщина с мертвыми глазами прошипела так, чтобы не услышали часовые:

— Моя дочь лежит в сырой земле. А ты все равно развлекаешься с этим ублюдком. Если бы ты не упиралась, шлюха, она была бы жива. Ты виновата в ее смерти, никогда не забывай этого.

И после того разговора с Маршей травяной настой, который Кассиан распорядился давать своей игрушке, стал не таким горьким.

Отряд Кассиана ушел так же внезапно, как и появился. Без единого слова через три недели кошмара эти люди просто собрались и исчезли. Женщины, отданные в первый день солдатам, не пережили жизни в бараках, кроме одной, одна, попавшая к офицерам покончила с собой в первые дни. Оставшиеся в живых женщины уехали вместе с отрядом в обозе, не в силах смотреть в глаза родным.

Лейа же вернулась к родителям, но все изменилось.

Родители, соседи — вся деревня смотрела на нее как на оскверненную. Многие поверили Марше, которая на каждом углу твердила, будто Агния погибла из-за строптивости Лейи, а затем та стала жить с Кассианом в роскоши и блаженстве, не заработав единого синяка. Не забывала старая сплетница упомянуть и ту девушку, что наложила на себя руки.

— Вот что значит честная девка, — стали шептаться люди, — а не та, что цепляется за позорную жизнь.

Изменился и Карст. Все три недели он провел в сыром подвале. Узнав о случившемся, он пытался сбежать, бунтовал, и охранники не раз избивали его до полусмерти.

Он не мог знать, что в первые дни заточения Лейя почти не вставала с постели, не мылась и не меняла одежду. Девушка лежала, уставившись в стену, и тихо плакала. Однажды вечером Кассиан вошел в комнату, присел на край кровати и ласково погладил её по плечу.

— Знаешь, один назойливый юнец все время рвется спасать свою невесту, — голос его был тихим, будто он рассказывал сказку. — Этот паренек так достал всю мою охрану, что кто-то из солдат вопреки приказу даже может проткнуть его мечом…

— Нет! — вскрикнула Лейа, вскакивая на кровати.

— Значит силы встать у тебя есть, — улыбнулся Кассиан. — Ничего с тем пацаном не случится, если ты перестанешь рыдать и приведешь себя в порядок. Мне надоели твои бесконечные слезы. Поняла меня?

Девушка тихо кивнула и попыталась улыбнуться дрожащими губами. Теперь она готова была на любые уступки, потому что чужая жизнь, а тем более жизнь любимого, стоила дорого.

***

Карст, освобождённый вместе с другими, не пришёл к Лейе ни в день ухода войска, ни после. Девушка понимала разумом, что всё кончено. Она больше не годилась в невесты самому завидному парню в деревне. Его зажиточные родители, и без того смотревшие на нее свысока, теперь ни за что не допустят их брак. Но, вопреки здравому смыслу, ее сердце отчаянно сжималось от надежды хотя бы мельком увидеть его, услышать родной голос.

В довершение всех бед выяснилось, что Лейа беременна. Осознание пришло слишком поздно, когда избавиться от ребенка можно было лишь самыми жуткими снадобьями или грубой силой, с огромным риском умереть самой от кровотечения или проглоченной отравы.

Лейа знала, что многие женщины в ее положении выбирали именно этот путь, ведь лучше умереть, чем дать жизнь ублюдку насильника… Но, как не искала, она не смогла найти не капли ненависти к малышу внутри себя.

В то время как деревня видела в Лейе оскверненную и опозоренную, а ее собственные родители шептались по ночам: «Надо избавиться. Иначе позор на весь род», девушка думала о маленьком беззащитном комочке внутри.

Ей было до слез жаль это крохотное существо. Он был единственным, кто нуждался в ее заботе и его уже ненавидел весь мир только потому, что ему не повезло быть ребенком демона. И тогда Лейа приняла твердое решение: она защитит его любой ценой.

Когда мальчик появился на свет, его рыжие волосы стали для всех окончательным и самым явным клеймом. Лейа, сидя на своей кровати, бережно держала туго спеленутого новорожденного сына. Она осторожно, кончиками пальцев, гладила его крохотное личико, по ее щекам беззвучно текли горькие слезы — смесь горя, страха и щемящей нежности.

Она тихо всхлипнула и сказала:

— Я назову тебя Рем, как огонек, Ремиел.

***

Мальчику не исполнилось и двух месяцев, когда в горах выпал первый ранний снег. Морозной ночью девушка проснулась от ледяного ветра, сквозившего сквозь приоткрытую дверь.

Колыбель возле кровати была пуста. Сердце Лейи упало, превратившись в комок льда.

Она выскочила за дверь и увидела цепочку четких следов на тонком снежном покрывале. Крупные черные следы ее отца удалялись от дома к лесу. Лейа побежала, поскальзываясь и спотыкаясь, в одном шерстяном платье. Холодный ветер с кристалликами льда пронизывал до костей, но она все бежала, пока не догнала отца на опушке леса.

Мужчина положил тихо покряхтывающий сверток на снег и уже развернулся чтобы уйти, не решаясь поднять глаза на дочь. Тогда Лейа прошептала, не веря своим глазам:

— Папа, это же твой внук…

— Он не мой внук, — Это выблядок чудовища. Его отец сломал твою жизнь, а этому и вовсе незачем жить.

Она не спорила. Не кричала. Пустота, наступившая внутри, была глубже любых слов. Лейа просто подошла, подняла своего сына, уже побелевшего от холода, прижала к груди, пытаясь согреть остатками собственного тепла, и зашагала прочь не оборачиваясь.

Девушка бесстрастно прошла мимо матери, словно та стала бестелесным призраком. Больше не было нужды обращать внимание на упреки и призывы этой женщины. Родителей и этого дома для Лейи больше не существовало.

Дома Лейа собрала в узел немного еды и теплые вещи, кутаясь в свой самый толстый платок. Через несколько минут она уже снова шла по снегу, прижимая к груди сверток с ребенком. На окраине деревни девушка уверенно свернула на узкую тропу, что вела в гору.

Девушка выбрала трудный путь к единственному человеку, который не осудил бы: посреди ночи она шла с маленьким Ремом на руках к своему дяде Загеру, пьянице и отщепенцу.

Снег хрустел под ногами, и этот хруст был похож на звук ломающейся жизни, навсегда оставшейся позади.

***

Ледяной порыв ветра, дувший с Гор, обжег ее лицо, резко вернув из прошлого в настоящее. Она снова сидела у дерева, веревка больно впивалась в запястья. Таэль все еще плакал, уткнувшись лицом в колени Арена.

Но что-то внутри усталой женщины с треском закрылось в день смерти ее старшего сына, ее маленького Огонька, ушло так глубоко, что теперь туда не доставал даже детский плач. Щит, с таким трудом возведенный годами молчаливого страдания, сомкнулся, став глухой, непроницаемой стеной вокруг Лейи. Сил на боль, страх, даже на материнскую любовь, больше не осталось — они иссякли, капля за каплей, и теперь на их месте была лишь тихая, бездонная пустота.

— Мама? — снова позвал Арен, и в его голосе была уже не детская мольба, а отчаянная, взрослая тоска. — Мама, скажи хоть что-нибудь…

Но Лейа не ответила. Она медленно перевела свой потухший взгляд с плачущих детей на черный провал входа в Гору. Она не просто их не слышала. Сейчас, в этот миг, для неё не существовало никого — лишь холодная, безмолвная оболочка, заточённая в самой себе.