Когда мы поднялись наверх, воняя так, словно искупались в кислотной выгребной яме, посетители таверны брезгливо зажимали носы и отодвигались от нас, освобождая путь к стойке.

Трактирщик, увидев наши закопченные, перемазанные желтой жижей рожи, даже не стал спорить. Он смерил нас брезгливым взглядом, молча открыл кассу и бросил на деревянную столешницу горсть грязных медных монет.

Я сгреб их здоровой рукой. Сорок медяков. Десять монет на человека.

— А ужин? — хрипло напомнил я, не убирая испачканную в чужой крови руку со стойки. — В контракте черным по белому: оплата плюс ужин с элем.

Трактирщик скривился так, словно я заставил его проглотить одного из тех слизней. Он раздраженно нырнул куда-то под прилавок, с глухим стуком вывалил перед нами две круглые буханки серого хлеба, твердые, как гранитные булыжники, и плюхнул два кувшина с мутным, дешевым пойлом.

— Ваш хлеб. Ваш эль. А теперь пошли вон из моего заведения, — процедил он сквозь зубы. — Вы воняете так, что у меня посетители аппетит теряют. Жрите на улице.

Я стоял и смотрел на эти тусклые, позеленевшие от времени кругляши на своей ладони. В другой руке я держал хлеб, которым, при должном ускорении, можно было пробить кому-нибудь череп. Это была цена моей жизни, дыры в моей ноге, изъеденного щита дварфа и потраченной маны Лирис. За десять медных монет в этом ублюдском городе можно было купить разве что еще одну такую же черствую буханку. Капитализм в Элторе оказался еще более жестоким и циничным, чем на Земле.

Мы вышли на улицу, сопровождаемые презрительными взглядами. Прихватив свою «роскошную» трапезу, мы забились в глухой тупик за таверной, подальше от людских глаз.

Бронд сел на перевернутый ящик и мрачно разглядывал свой щит, пытаясь отскрести остатки кислоты ножом. Лирис, тихо ругаясь на эльфийском, пыталась оттереть вонючую слизь со своих сапог.

Зург молча развел небольшой костерок из старых досок и достал свой закопченный котелок. Он влил туда наш заработанный эль вместо воды, накрошил какие-то сушеные грибы и травы. Затем полуорк без видимых усилий разломил своими огромными пальцами каменные буханки трактирщика на куски и бросил их в котелок — чтобы хоть немного размякли. Финальным актом кулинарии стал кусок той самой подвальной солонины, который он умудрился незаметно спиздить во время боя.

— Давай ногу, физик, — полуорк посмотрел на меня своими грустными глазами, пока варево закипало.

Я скривился, но послушно закатал штанину, отрывая прилипшую к ожогу ткань джинсов. Зрелище было паршивым. Кожа слезла кусками, обнажившееся мясо пульсировало болезненной краснотой.

Зург достал из поясной сумки стеклянный пузырек с прозрачной мазью, капнул туда сок из какого-то синего корня, смешал это прямо на своей огромной ладони и густо намазал на мой ожог.

— Сука! — я дернулся от резкой, простреливающей боли, едва не ударив орка ногой.

Но уже через две секунды острая боль начала уходить, сменяясь приятным, замораживающим онемением, которое проникало глубоко в мышцы. Я во все глаза смотрел на полуорка.

— Как ты это делаешь, Шрек? — спросил я, забыв про усталость. — Это химия? Фармакология? Или та самая магия, о которой все тут говорят?

Зург пожал огромными плечами, невозмутимо помешивая варево в котелке деревянной ложкой.

— Духи земли дают силу корням. Я прошу духов помочь. Моя мана кормит корни. Корни лечат.

— Духи, — я потер переносицу, пытаясь уложить это в своей голове.

Для моего инженерного мозга это звучало как абсолютный бред. Но факт оставался фактом: моя нога, которая минуту назад горела адским пламенем и требовала хирургического вмешательства, сейчас просто чесалась, а рваная рана на глазах затягивалась тонкой розовой пленкой.

Это не духи. Это какая-то форма биологически активной энергии, которую местная флора аккумулирует в себе, а Зург умеет её высвобождать и направлять на регенерацию клеток. Аэфир. То самое слово, которое обронил алхимик. Если есть энергия, значит, у нее есть законы, формулы, плотность и вектор сопротивления. Мне нужно бы понять этот мир и его физику до того, как он меня убьет окончательно.

Зург разлил свою похлебку по деревянным мискам. Пахла она как старые, нестиранные портянки, но на вкус оказалась наваристой, мясной и очень острой. Мы ели в полном молчании. Усталость навалилась бетонной плитой.

— Ладно, — я с трудом поднялся, доев последнюю ложку. Десять медяков приятно, но ничтожно мало отягощали мой карман. — Мне нужно отнести процент по кредиту.

— Кому? Тому старому хмырю, алхимику? — Бронд громко рыгнул, вытирая усы. — У тебя там долг в пятьсот золотых монет. Ты понесешь ему десять гребаных медяков? Он тебе их в задницу запихнет по одной, физик.

— Варрик сказал приносить процент каждую неделю. Десять серебряных. Сегодня только первый день. Я принесу ему медь просто для того, чтобы показать: я в городе, я не сбежал, я работаю. Это экономическая психология. Главное — поддерживать контакт с кредитором.

— Ты странный, Макс-из-Физики, — покачала головой Лирис, отставляя пустую миску. — Но иди. Мы будем ждать в ночлежке «Свиной пятак» на соседней улице. Спать будем в общей комнате на соломе вместе с клопами, потому что на нормальные кровати у нас, благодаря нашему шикарному заработку, денег нет.

Я кивнул, поправил изодранный, пропаленный халат и побрел по грязным улицам Рунхолда.

Лабораторию Варрика я нашел по знакомому едкому запаху серы. Окно в крыше, которое я проломил своей задницей при падении, уже было затянуто плотной промасленной парусиной.

Я постучал. Дверь со скрипом открылась сама собой — магия или просто сквозняк, я не знал.

Варрик стоял за новым, массивным дубовым столом, методично перетирая в ступке какие-то слабо светящиеся фиолетовые кристаллы. В лаборатории было идеально убрано, следы моего фееричного появления исчезли. Алхимик медленно поднял на меня холодный, немигающий взгляд водянистых глаз.

— Живой, — констатировал он без единой эмоции в голосе. — Воняешь кислотными слизнями, страхом и чужой кровью. Значит, был в подвалах. И судя по твоему виду, тебе повезло, что у тебя остались все конечности.

Я молча подошел к столу и выложил на него десять грязных медных монет.

Варрик посмотрел на монеты, потом перевел взгляд на меня. Один уголок его тонких губ пополз вверх, обнажая желтоватые зубы в подобии улыбки.

— Десять медяков. Ты принес мне десять медяков в счет долга в пятьсот золотых. Ты либо феноменальный идиот, мальчик, либо обладаешь наглостью размером с Серебряный Хребет.

— Я в городе. Я нашел боевую группу. Мы начали брать заказы, — спокойно ответил я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — К концу недели я принесу оговоренные десять серебряных. Считайте эти медяки... жестом доброй воли. Чтобы вы не дергали свою магическую метку в моей крови.

Алхимик отложил пестик. Сгреб медяки длинными костлявыми пальцами и небрежно бросил их в какой-то открытый ящик стола.

— Жест доброй воли, — хмыкнул он. Варрик вышел из-за стола и подошел ко мне вплотную. От него несло химикатами так сильно, что у меня заслезились глаза.

— Я навел о тебе справки, студент. Ты сколотил пати из отбросов Гильдии. Опозоренный дварф, воровка-эльфийка без стрел и полуорк-шаман с пацифистскими наклонностями. Смешная компания. Группа самоубийц.

Он наклонился к моему уху. Его голос превратился в тихий, ядовитый шепот.

— Слушай меня очень внимательно, Макс. Мне плевать на твои жесты. Долг есть долг. Если тебя убьют на очередном заказе... не думай, что твоя жалкая смерть спишет твои финансовые обязательства. Мой Договор на Крови имеет интересное свойство. Он привязывает долг к тем, кто добровольно взял на себя ответственность за твою жизнь. К твоей официальной группе.

Я похолодел. Внутри словно оборвался трос лифта.

— Если твое сердце остановится до того, как ты вернешь мне пятьсот золотых, — мягко продолжил Варрик, отстраняясь и похлопывая меня по плечу, — я приду за твоими новыми друзьями. Я вырежу здоровую печень у дварфа. Я заберу красивые глаза у эльфийки. И пущу орка на редкие алхимические концентраты. Они расплатятся за тебя своими органами на черном рынке.

Он отвернулся к своему столу.
— Так что береги себя, мальчик. И очень береги свою смешную команду. Теперь их никчемные жизни стоят ровно пятьсот золотых монет. А теперь пошел вон из моей лаборатории, ты портишь мне состав воздуха.

Я вышел на улицу. Холодный ночной ветер пробрал меня до костей, но я этого почти не заметил.

Одно дело — рисковать своей шкурой, когда ты попал в другой мир и пытаешься выжить в одиночку. И совсем другое — осознавать, что из-за твоего долга на органы могут пустить тех единственных существ в этом мире, которые сегодня прикрывали твою спину и лечили твои раны.

Ставки только что взлетели до небес. Нам нужны были не медные монеты. Нам нужно было серебро. И как можно быстрее.