Мы покинули провонявшие нечистотами, кислым элем и дешевым углем улицы Рунхолда, когда тусклое местное солнце едва перевалило за зенит. Городские ворота, окованные почерневшим железом, остались позади, и грязный, разбитый тяжелыми телегами купеческий тракт постепенно сузился, сменившись едва заметной охотничьей тропой.

Предгорья Серебряного Хребта начинались примерно в пяти километрах к северу от города. Издалека, с городских стен, они казались просто темной, невыразительной полосой на фоне величественных заснеженных вершин, но чем ближе мы подходили, тем более зловещим и чужеродным становился пейзаж.

Это был старый, глухой и явно нездоровый хвойный лес. Деревья здесь были исполинскими — сосны и ели толщиной в три обхвата уходили своими кронами так высоко, что их переплетенные ветви почти полностью перекрывали солнечный свет, погружая подлесок в вечные зеленоватые сумерки. Стволы покрывал густой седой мох, свисающий с веток длинными, похожими на бороды мертвецов прядями. Узловатые корни выпирали из земли, словно окаменевшие гигантские змеи, заставляя постоянно смотреть под ноги. Холодный, пронизывающий до костей ветер завывал в кронах, неся с собой сырой запах хвои, мокрой земли, грибной гнили и еще чего-то неуловимо тревожного.

Лес давил на психику. Здесь не было привычного для земных лесов птичьего гомона, успокаивающего шелеста листьев или стрекотания насекомых. Только тяжелая, ватная тишина, которая нарушалась лишь громким хрустом сухих веток под нашими сапогами да мерным, раздражающим лязгом старой кольчуги Бронда.

— Ты можешь топать хотя бы немного тише, каменная башка? — в очередной раз раздраженно прошипела Лирис, резко оборачиваясь к дварфу.

Эльфийка двигалась по лесу с поразительной, почти пугающей грацией: её порванные, перемотанные бечевкой сапоги даже не шуршали по опавшей хвое. Она словно скользила в миллиметре над землей, инстинктивно огибая каждую сухую ветку.
— Ты гремишь своими железками так, что нас слышно в самом Тронгольме. Я понимаю, что у вас под землей акустика другая, но мы идем на охоту, а не на парадный марш перед вашим королем. Если ты продолжишь в том же духе, волки сами придут к нам, чтобы пожаловаться на шум.

Бронд, тяжело дышащий под весом своего огромного топора и наполовину сгоревшего деревянного щита, злобно зыркнул на неё из-под кустистых, сросшихся на переносице бровей.
— Я тяжелый пехотинец, ушастая, а не балетный танцор из ваших лиственных борделей! Если бы ты не выпендривалась и вела нас по нормальной звериной тропе, а не лезла в эти колючие буреломы, мне бы не пришлось ломать ветки. И вообще, не учи дварфа ходить по горам. Мой народ рубил здесь породу, прокладывал тоннели и убивал троллей, когда твои изнеженные предки еще голыми по деревьям прыгали, обнимаясь с белками.

— Мои предки вплетали магию в ткань этого мира, пока твои предки, как слепые кроты, ковырялись в грязи, молясь куску руды! — парировала Лирис, положив тонкую ладонь на рукоять своего короткого охотничьего ножа. За спиной у нее висел изящный лук, в колчане болтался десяток самых дешевых стрел, которые мы смогли купить. — Еще раз назовешь меня ушастой, и я отрежу тебе твою вонючую бороду. Прямо во сне.

— Только попробуй, остроухая сука, и я засуну этот лук тебе в…

— Заткнулись оба. Живо, — рявкнул я вполголоса, перехватывая свое двухмедяковое копье и останавливаясь. — Мы здесь не для того, чтобы устраивать исторические дебаты и выяснять, чья раса круче. Мы здесь ради серебра. Бронд, я понимаю твою боль, но постарайся ступать мягче, ставь ногу с носка. Лирис, перестань провоцировать танка, он нам нужен живым и злым на волков, а не на тебя. Держись в зоне моей видимости. Зург… просто будь Зургом и смотри в оба.

Полуорк, возвышающийся позади нас, флегматично кивнул, поправив на плече свою чудовищную деревянную дубину. Кажется, расовые терки его вообще не волновали. У орков был простой подход к жизни: если это нельзя съесть, вылечить или убить — это не заслуживает внимания.

Мы углубились в лес еще на пару километров. Воздух стал заметно холоднее, изо рта при выдохе начал вырываться слабый парок. Земля под ногами сменилась участками голого, выветренного камня и густых, непролазных зарослей папоротника, доходящего мне до пояса.

Внезапно Лирис замерла на месте, резко вскинув руку со сжатым кулаком. Мы мгновенно остановились, как вкопанные.

Эльфийка бесшумно опустилась на одно колено возле огромного, вывернутого с корнем гниющего пня. Она долго, не моргая, всматривалась в примятую, влажную траву, затем провела тонкими пальцами по взрытой земле, поднесла их к лицу и понюхала.

— След свежий, — очень тихо, одними губами сказала она, оборачиваясь к нам. — И он не один. Их тут целая стая. Минимум пятеро, судя по глубине вмятин и перекрывающимся отпечаткам. Прошли здесь около получаса назад. Двигались неспешно.

Я подошел ближе и присел рядом с ней, опираясь на копье. На влажной, мшистой земле отчетливо виднелись отпечатки лап. Но размер этих отпечатков заставил меня судорожно сглотнуть и мысленно пересмотреть свои шансы на выживание.

След был размером с хорошую суповую тарелку.
Так, включаем логику, подумал я, разглядывая вмятины от когтей. Площадь опоры огромная. Глубина погружения в твердый грунт — около трех сантиметров. Если распределить массу на четыре точки опоры… Твою мать. Эта тварь весит килограммов сто пятьдесят, не меньше.

— Это точно волки? — с нескрываемым сомнением спросил я, глядя на Лирис. — Судя по размеру лапы и физике давления на грунт, это медведь-мутант, страдающий гигантизмом.

— Это Дирволки, физик, — Лирис грациозно поднялась, её зеленые глаза тревожно сузились, сканируя окружающий нас зеленый полумрак. — Я читала о них. Обычный серый волк убивает, чтобы есть. Эти твари убивают ради забавы и территории. Они умные, действуют как единый тактический механизм. И, судя по тому, что следы здесь делают крутую петлю, они уже знают, что мы идем за ними.

Словно в кровавое подтверждение её слов, еще через сто метров мы наткнулись на результаты их прошлой охоты.

В кустах колючей ежевики, метрах в двадцати от тропы, лежало то, что осталось от пропавшего фермерского теленка. Зрелище было омерзительным и лишенным всякой природной эстетики. Туша была разорвана пополам. Не обглодана стаей голодных хищников, а именно разорвана грубой, чудовищной физической силой. Внутренности были хаотично разбросаны по веткам кустарника, словно гирлянды, а толстые бедренные кости перекушены так легко и чисто, словно это были сухие макаронины. Вокруг стоял густой, сладковатый запах свежей крови.

Бронд сбросил свой тяжелый топор с плеча и покрепче перехватил ремни разбитого щита. Его лицо под слоем въевшейся копоти и дорожной грязи стало пепельно-серым.
— Мне это совершенно не нравится, физик, — проворчал дварф, нервно оглядываясь. — Если они играючи рвут коров пополам, мою старую кольчугу они вскроют как жестянку с бобами. Нам нужно уходить на открытое пространство.

Внезапно Зург, стоявший позади нас, издал низкий, вибрирующий в груди рык. Полуорк резко развернулся, вскидывая свою дубину и вглядываясь в густые заросли папоротника справа от нас. Его ноздри широко раздувались, с шумом втягивая холодный воздух.

Лес вокруг нас внезапно затих. Намертво. Исчез даже шелест холодного ветра. Деревья, казалось, перестали скрипеть. Навалилась мертвая, звенящая тишина, от которой заложило уши.

А затем из темной чащи, метрах в пятнадцати от нас, послышался низкий, грудной рык. Он не имел четкого, точечного источника — он шел отовсюду, обволакивая нас со всех сторон, резонируя прямо в грудной клетке, заставляя внутренности сжиматься от первобытного страха.

В полумраке, под низко опущенными ветвями старых елей, зажглись глаза.
Не два. И не четыре. В густой темноте вспыхнул десяток тускло-желтых, светящихся фосфоресцирующим светом огней. Они немигающе уставились на нашу маленькую, жалкую группу, оценивая нас как куски мяса.

Из кустов, с сухим треском ломая толстые ветки, медленно, с убийственной грацией хищника высшего звена, выступила гигантская серая туша. Это был первый Дирволк.

Размером он действительно не уступал крупному быку. Серая, жесткая как стальная проволока шерсть стояла дыбом на массивном загривке. Огромные челюсти были приоткрыты, обнажая желтоватые, испачканные запекшейся кровью клыки длиной с мой указательный палец. С них на сухой мох непрерывно капала густая, тягучая слюна. По его бугристому хребту, где сквозь плотную кожу проступали уродливые костяные наросты, пробегали едва заметные сизые искры статического электричества — явный признак глубокой магической мутации.

— В круг! Щиты к бою! — сорвавшимся на хрип голосом рявкнул Бронд, вбивая кованые сапоги в рыхлую землю.

Я сжал деревянное древко своего дешевого копья так сильно, что побелели костяшки, а деревянные занозы впились в ладони. Мой внутренний резерв маны после вчерашнего взрыва костра был абсолютно пуст, но я кожей чувствовал дикий, неконтролируемый Аэфир, густо разлитый в холодном лесном воздухе.

Академическая теория кончилась. Началась жестокая биология, помноженная на смерть.