Глава 17. Врата Каменного Отца и спуск во тьму

Дорога к заброшенным шахтам Тронгольма заняла почти четыре изматывающих часа. Мы шли молча, экономя дыхание и силы.

Хвойный лес, полный мутантов, постепенно редел, уступая место голым, острым скалам Серебряного Хребта. Горы нависали над нами немыми исполинами, их заснеженные пики терялись в низких, свинцовых тучах. Погода испортилась окончательно — мелкий, мерзкий дождь сменился ледяной моросью, которая пробирала до самых костей, игнорируя одежду. Мой многострадальный лабораторный халат промок насквозь, тяжелыми холодными складками облепив ноги, но тяжесть железного рунного наруча на правой руке странным образом успокаивала. Он был холодным, но в нем таилась спящая мощь, готовая вырваться по первому требованию.

Наконец, мы вышли из редкого перелеска в широкое, усыпанное серой галькой ущелье.

Я остановился, задрав голову, и невольно открыл рот. Даже мой мозг, привыкший к небоскребам и вантовым мостам Земли, дал сбой от масштабов увиденного.

В отвесной, идеально гладкой скале перед нами зияла циклопическая арка. Её колоссальные своды поддерживали две исполинские статуи дварфов, высеченные прямо из цельного массива горы. Они были высотой с двенадцатиэтажный дом. В их квадратных, грубых руках были подняты каменные молоты, готовые обрушиться на любого чужака.

Но былое величие этой империи было мертво. У правого каменного стража не хватало половины лица — оно обвалилось, обнажив слоистую породу. Левый молот рухнул вниз века назад, раздробив широкие, некогда парадные мраморные ступени перед входом в кратер размером с воронку от авиабомбы.

— Врата Каменного Отца, — тихо, без своей привычной хриплой грубости произнес Бронд. Он остановился, снял шлем и приложил широкую, мозолистую ладонь к мокрому, поросшему черным лишайником камню. — Когда-то здесь день и ночь кипела жизнь. Караваны с отборной рудой, углем и самоцветами шли непрерывным потоком отсюда до самой Империи. Здесь звучали кузнечные гимны, от которых дрожали горы.

— А что случилось? — спросил я, разглядывая ржавые, изъеденные временем петли размером с меня самого, на которых когда-то висели створки ворот. Самих створок давно не было — видимо, их переплавили мародеры.

Дварф тяжело вздохнул и сплюнул под ноги.
— То же, что случается со всеми великими империями, физик. Жадность. Наши предки копали слишком усердно, слишком глубоко в поисках чистых жил мифрила и аэнита. И докопались до Подземья. Мы пробили естественные своды пещер, где тысячелетиями в полной изоляции жили темные эльфы из Нокт'Тала. Началась война на уничтожение. Война в темноте, где кровь лилась реками. А потом… потом из самых глубоких, неисследованных разломов, потревоженных нашей магией и взрывами, полезло такое дерьмо, с которым не справлялись ни наши древние руны, ни их магия теней.

Бронд надел шлем, его голос снова стал жестким.
— Пришлось обрушить магистральные тоннели и намертво запечатать нижние ярусы, чтобы спасти верхний город. Этот рудник — лишь верхняя, заброшенная часть старой вентиляционной и транспортной системы. Но твари снизу всё равно находят щели. Темнота всегда находит выход.

Лирис поежилась, бросив настороженный, полный брезгливости взгляд во тьму гигантского зева.
— И мы идем именно туда. Прекрасный план, физик. Просто восхитительный. Ты не мог поспорить с имперцами на что-нибудь более банальное? Например, на турнир по пьяным шашкам в таверне?

— У нас есть тридцать восемь золотых причин не сворачивать и не жаловаться, — напомнил я, включая инженерный прагматизм и отгоняя страх. — Зург, нам нужен свет. Но такой, чтобы не превратить нас в ходячую мишень для всего, что там ползает. Факелы отпадают — они коптят, жгут кислород и слепят нас самих.

Полуорк понимающе кивнул. Он снял с пояса толстую стеклянную банку, наполненную каким-то серым, сухим мхом. Зург щедро поплевал туда, закрыл крышку и сильно потряс. Мох внутри, вступив в реакцию с его заряженной маной слюной, медленно разгорелся тусклым, мертвенно-зеленым фосфоресцирующим светом. Освещало это метра на три вокруг, не больше, давая уродливые, пляшущие тени. Но это было лучше, чем яркий факел, который в пещере виден за километр.

Мы шагнули под своды шахты.

Темнота мгновенно поглотила нас, отрезав от серого неба. Воздух здесь был мертвым, тяжелым, застоявшимся веками. Пахло влажным, сырым камнем, глубокой ржавчиной и легким, тошнотворным ароматом старого аммиака. Под нашими сапогами мерзко хрустел каменный мусор, битое стекло и сгнившие в труху деревянные крепи.

Мы выстроились в стандартный тактический порядок для узких пространств: Бронд с топором и своим испорченным, обугленным щитом шел впереди как живой танк. За ним Лирис — на утреннем рынке мы смогли наскрести ей на десяток самых дешевых стрел со стальными наконечниками. Потом шел я с копьем и заряженным наручем, а замыкал колонну Зург со своей банкой-фонарем, прикрывая наши спины.

Тоннель шел под крутым уклоном вниз. Я, как человек с техническим образованием, не мог не восхищаться: стены были идеально ровными, круглыми в сечении. Дварфы не просто рыли породу, они буквально вырезали её с математической точностью. Периодически мы проходили мимо темных боковых ответвлений, из которых веяло таким замогильным, ледяным холодом, что перехватывало дыхание, но Бронд уверенно вел нас по главному стволу, ориентируясь по полустертым, невидимым для нас рунам на стенах.

Через полчаса монотонного, напряженного спуска тоннель сузился до четырех метров в ширину.

Внезапно Лирис остановилась. Её длинные уши дернулись, улавливая то, чего мы, люди и дварфы, услышать физически не могли.
— Впереди что-то есть, — прошептала она, мгновенно накладывая стрелу на тетиву лука. — Шаркающие, царапающие звуки. Их много.

Бронд присел на одно колено, приложив ухо к холодному каменному полу.
— Блядь, — с чувством констатировал он, поднимаясь и перехватывая топор обеими руками. — Это не мантикора. Мантикора тяжелая, она ступает мягко и редко. Это когти скребут по камню. Целая стая.

Я всмотрелся в зеленоватый, колеблющийся полумрак за границей света от нашей банки. Из темноты впереди донеслось тихое, влажное, булькающее шипение. Звук был такой, словно кто-то полоскал горло гнилой кровью. А затем в свете мха показались первые бледные силуэты.

Пещерные гули.

Скрюченные, неестественно тощие создания с кожей цвета сырого, забродившего теста. У них не было глаз — только сплошная, натянутая гладкая кожа там, где должны быть глазницы. Видимо, за века жизни в абсолютной темноте глаза атрофировались за ненадобностью. Зато пасть была просто чудовищной, способной раскрываться до самой груди, усеянной тремя рядами острых, как бритвы, загнутых внутрь зубов. Их длинные, непропорциональные пальцы заканчивались желтыми костяными когтями, способными рвать гранитную породу.

И их было не два и не три. В узком тоннеле копошилась, перекатываясь друг через друга, целая волна этой бледной мерзости. Десятка два, не меньше.

Гули, лишенные зрения, обладали феноменальным слухом и обонянием. Они уловили запах нашего пота, тепло наших тел и пульсацию крови. Визгливый, леденящий душу, срывающийся на ультразвук вопль разорвал давящую тишину шахты, и стая ринулась на нас. Они бежали не на двух ногах, а перебирая всеми четырьмя конечностями, как гигантские, уродливые бледные пауки, отталкиваясь от стен и пола.

— Держать строй! — взревел Бронд, вбивая кованые сапоги в каменную пыль и поднимая щит, закрывая собой проход. — Ни шагу назад! Перекрываем ебаный тоннель!

Началась слепая, клаустрофобная мясорубка.