На высокой платформе, в лучах месопотамского солнца, сияют стены «Дома Госпожи города». Это дом богини Инанны в Уруке, откуда она диктует свою волю жителям. Так было с тех пор, как общины земледельцев объединили усилия, укрыв дома за надёжной теснотой городских стен, которыми восхищался Гильгамеш. С тех пор как Владычица битв выбрала «черноголовых», в Уруке установился естественный, божественный Порядок Вещей. Человек строит и чистит каналы, сеет и собирает зерно, наполняет амбары, чтобы у его Госпожи были прекрасные одеяния и яства. В этом его предназначение.

Но реальный мир горожанина сложнее этой картины. Он состоял из забот о семье, приумножения имущества, войн с соседями и поддержания шаткого равновесия в самом первом городе. Никогда прежде десятки тысяч людей не жили столь скученно.

Для исполнения предназначения городу был необходим Порядок с большой буквы. У этого всеохватывающего, объемлющего и богов и людей механизма мироздания было своё имя: «ме». Это понятие охватывало божественные установления, законы природы, социальные институты и ритуальные предписания одновременно. Космический порядок держался не на справедливости, а на точном исполнении обрядов. Вселенная представлялась непознаваемым замыслом, где у каждой вещи есть свой нематериальный идеальный эталон.

Глиняные таблички сообщают: самые страшные бедствия обрушивались на тех, кто нарушал Идеальный Порядок Вещей. Приноси жертвы божествам и духам предков, следи за чистотой священных мест, не нарушай клятву именем бога - тем сбережёшь хрупкие основы мироздания. Важны не личные моральные терзания, а благополучие Вселенной, которая в сознании большинства жителей совпадала с границами родного города.

А как же «не убий», «не укради»?

Всё это осуждалось, но природа осуждения была иной. Преступник нарушал не божественные устои, а общинные обычаи или царские указы, нанося конкретный ущерб. Воздаяние было соответствующим: материальная компенсация либо принцип «око за око». Лишь нарушив клятву перед богами, можно было ожидать божественного гнева. До всего остального богам не было дела.

Двенадцатая таблица «Эпоса о Гильгамеше» не оставляет места для иллюзий о посмертном воздаянии. Когда Энкиду спрашивает о том, как живут мертвые, ему отвечают, что в Доме Праха, в Иркалле, "одеянье их - крылья, подобно птицам, свет они не видят, во мраке обитают". Страдания можно прервать ритуалом: лить над могилой чистую воду, приносить дары. Личная доброта или милосердие не важны, если посмертные и поминальные формальности исполнены в точности.

Этому же служат молитвы dingir-ša-dib-ba для умиротворения разгневанного бога. В них видны тревога и непонимание причин несчастий. Пытаясь угадать прегрешение, молящийся перечисляет проступки единым списком, без разделения на этические и ритуальные. Мы читаем смешение понятий: «Быть может, я сказал „нет“ вместо „да“; быть может, я говорил нечистое; быть может, я съел то, что запрещено; быть может, я вступил на поле соседа; быть может, я вошел в дом товарища и сблизился с его женой (обычное дело!)». Для шумера эти действия были явлениями одного порядка: они создавали ауру нечистоты, лишали защиты и открывали путь демонам болезни. Ритуальное очищение могло смыть скверну, быстро, без душевных терзаний.

В сознании людей Древнего Ближнего Востока не было представления о грехе как о моральном падении души перед любящим Создателем. Были лишь деяния, нарушающие естественный ход событий, фактически ошибка, которую можно исправить средствами религиозной практики. Здесь не было чувства вины перед Божественным Отцом. Как и вопроса: почему в мире благого божества существует зло? Месопотамские боги, подобные силам стихии, могли гневаться или миловать, но от них никто не ждал любви. Вспомните слова Сидури к Гильгамешу, ищущему бессмертия: «Боги, когда создавали людей, смерть назначили людям, жизнь же в своих руках удержали». Это был мир, который не искал справедливости. Гораздо важнее было знание правильных слов и своевременное возлияние масла на жертвенник.

Иногда мне кажется, что с тех пор почти ничего не изменилось.