С той ночи я стал рисовать себя… каждый вечер.

Получился физиологический дневник этого моего перерождения, да без единой буквы… Кожа стала тугой и совсем сухой дней через девять. Пальцы и кисти рук заметно удлинились через двадцать пять, даже держать карандаш стало непривычно. А к сороковому дню моё лицо обсыпалось с меня, как гнилая отсыревшая штукатурка. 

Я не буду стараться живописать те свои ощущения в недели, которые запечатленны в эскизах. Рисунки могли бы рассказать всё, если бы нашелся достаточно мужественный зритель. Я не выходил на улицу, прячась от боли и ужаса. Карачун навещал меня на чердаке, питал меня раз в три-четыре ночи - я тогда плохо понимал, как это делается.

Но однажды, когда я проснулся, сел перед зеркалом и положил на тумбочку очередной лист веленевой бумаги, то вдруг понял, что я - “наблюдатель”. Я стал полностью отрешён от того, что видел в отражении. “Я” и моё отражение больше не были единым целым. Отражение было только частью мира, за которым я мог “наблюдать”. 

В ту ночь я впервые вышел на улицу и побрёл вдоль Большого проспекта. По граниту штриховал мелкий дождь. Моё ощущение отрешенности покрыло всё. Я долго смотрел на зернистую ноябрьскую морось вокруг фонаря и его отсвет на рельсах. С боковой улицы вышла дама под зонтиком, а за ней и мужичок, и они прошли совсем рядом, даже не взглянув в мою сторону. Я наблюдал за ними, будто из-за завесы. Наверно это было то, о чём рассказывал Карачун.

Где-то прозвонил и грохотнул трамвай, это напугало меня, будто завеса спала. Я поспешил вернуться… Забежал на свой чердак и уже не понимал, могу ли я называть себя тем прежним “я”, к которому я привык в прошлой жизни. Столько “я”, столько волнений, как найти своё место, как не растратить свои таланты, как проявить “себя”!… А теперь “я” больше нет, оно сошло как гной. Был этот наблюдатель… и всё креп и креп и креп внутри моего - нет - этого! подгнивавшего тела.

***

В другие ночи… мне захотелось больше.

Сперва я стоял в тёмном тупике, наблюдая за прохожими. Бродяга, зашедший справить нужду в четырёх шагах от меня, не повернулся в мою сторону. Я забредал всё дальше от дома. Сидел на перекрестье Глазовской, где от прохудившихся стоков вода размыла большие ямы. Вдоль улицы прохаживался городовой, я с полчаса мозолил ему глаза… но он смотрел будто сквозь и слегка улыбался. Наконец, я “любовался” своим отражением в залитой електрическим светом витрине мебельного на Невском. Прохожие покорно обтекали меня, даже не соблазняясь явленными уродствами… Весь мир словно ослеп в моём отношении. Я улыбнулся своему отражению, растянув пасть, когда мне пришла отвратительная мысль - других в “этой” голове и быть не могло. 

На следующую ночь, проснувшись от далёкого гудка отбоя на заводе, я отправился в Русский музей. 

Это был привет старой светлой жизни. Ещё в 4-м году, хлопотами моего тогдашнего учителя из “Акварелистов”, несколько моих картинок перешли музею. Скромное достижение (таких как я, были десятки), но мне тогда казалось, что это будет ступенька моего пути художника. Через несколько месяцев с этого пути я ушел и так и не видел своих картин в этих царственных стенах.

Был роскошный - тёмный и мёрзлый - декабрь, так что я уже мог выходить задолго до полуночи. Войти во дворец музея не составило труда, я придержал дверь за кем-то из служащих и бесшумно проскользнул внутрь. Здесь нахлынуло много чувств и воспоминаний, да так, что я простоял недалеко от входа минут семь, даже натекла лужица растаявшего грязного снега с моих сапог. С усилием отбросив эти приятные, но теперь совсем чужие мысли, я отправился в конец тенишевского зала, где притиснулись и мои работки.

Музей вечерел и обескровел, уже просили “освободить помещение” и мимо меня к выходу проходили эти нервные студенты в клеточку или синевато-благородные господа. Я добрался до нужной залы и - провиденье! - увидел единственную зрительницу, задержавшуюся здесь. Это была молодая девица в чистом светлом пальто. Она была задумчива и будто сонлива, что обычно для зрителя, “наевшегося” красок. Этот рассеянный ангел стояла как раз напротив моей “Волны морской”. С каждой секундой внутри у меня возрастало огромное удовольствие от ощущения своего уродства в этой прекрасной свежей  обстановке. Светлые акварели и невинные рисунки будто изумлённо приподняв мазки пялились на меня, мол, как ты посмел пройти сюда… А юная белая красавица, задумчиво рассматривающая бирюзовое полотно, делала это чувство ещё острее… Я ощутил, что сейчас зарычу от неги… 

Но затем случилось нечто другое. Она повернула голову, сделала шаг в сторону, я потянулся к ней и затем… встретился взглядом со своим старым лицом. И ведь забыл, что тебя тоже сюда отправили… С холста на наблюдателя смотрел молодой “я”. Тот я… Озабоченный будущим и далёкий от смерти… Пусть темноватый, но живой и тёплый… Это был мой автопортрет… Пять лет назад… Как хвалил его учитель и как стеснялся и горел я этой похвалы…

Я раскрыл пасть и заревел. Кажется, девица упала от испуга, а я шагнул к портрету и принялся царапать его пальцами, а затем бить кулаком по лицу, пока не впечатал его в крепкую крашенную штукатурку. Я обеспамятствовал, рвал холст, скуля и давясь проступившей во рту вонючей кровавой слюной. Вопила и девица, глядя на меня, а потом побежала прочь…

Что-то дикое прорвалось во мне. Я наделал там шуму, но музейные служители были слишком растеряны, чтобы поймать меня. 

***

Вернувшись на свой чердак, я долго сидел в тишине, занавесив старое зеркало, чтобы не смотреть в него. Потом я достал папку с эскизами и вновь спустился. Я прикрылся рубищем, потому что не было сил ступать “за завесу”. В таком обличье, с папкой под мышкой, я добрёл до Николаевской набережной. 

Там, спустившись по гранитным ступеням к самой воде, я постоял ещё немного без мыслей. А затем выпотрошил свою папку в русло реки, которая должна была вот-вот замёрзнуть. Десятки моих рож обмякали и корчились в тёмной воде.

Постояв ещё немного, наблюдатель пошёл по набережной к Балтийскому заводу. Хотелось “притушить” хоть немного голод, как бывало втолковывал ему Карачун. Думалось незаметно сцапать кого из рабочих.